Стивен Кинг - 11.22.63
— Я слушаю, — ответил я. Сэйди, наверное, тоже. Сэйди, чей муж уже успел выпустить из себя немало апокалипсического дерьма, гладко лакированного научными терминами. Сэйди, чей дружок-политик, выпускник Йельского университета, говорил ей, что что-то серьезное должно произойти в Карибском регионе. Новая горячая точка; возможно, Куба.
Я понятия не имел, что скажу, чтобы ее успокоить, но с этим проблемы не возникло. Телефон звонил и звонил. Мне это не нравилось. Где она может быть в понедельник, в половине девятого вечера, в Джоди? В кино? Мне в это не верилось.
— Сэр, ваш абонент не отвечает.
— Я знаю, — сказал я и скривился, услышав, как из моего собственного рта выскочила любимая фраза Ли.
Я повесил трубку, и мои четвертаки звякнули в лоток возврата монет. Я уже было нацелился вбросить их вновь в аппарат, но передумал. Что хорошего мне подарит звонок к мисс Элли? Я занесен в ее список злостных нарушителей. И в таком же списке Дика я, вероятно, тоже. Оба скажут мне, чтобы не совал нос в чужие дела.
Когда я вернулся в бар, Уолтер Кронкайт показывал сделанные U-2[545] снимки советских ракетных баз, которые там строятся. Говорил, что много членов Конгресса подбивают Кеннеди, чтобы тот отдал приказ их бомбардировать или срочно инициировал полномасштабное вторжение. Впервые в истории американские ракетные базы и Стратегическое командование ВПС перешли в состояние готовности DEFCON-4[546].
— Вскоре американские бомбардировщики Б-52 начнут барражировать рядом с границами Советского Союза, — говорил Кронкайт тем своим глубоким, завораживающим голосом. — И — это очевидно для всех нас, тех, кто отслеживал событию последних семи лет этой все более и более зловещей холодной войны, — вероятность ошибки, потенциально губительной ошибки, возрастает с каждой новой эскалацией…
— Не жди! — завопил мужчина, который застыл возле бильярдного стола. — Бомбардируй уже сейчас тех проклятых хуесосов комми, чтобы дерьмо из них летело!
На эту кровожадную реплику прозвучало несколько протестующих восклицаний, но они утонули в общем шквале аплодисментов. Я вышел из «Плюща» и трусцой побежал на Нили-стрит. Добравшись дотуда, я прыгнул в «Санлайнер», и его колеса закрутились в сторону Джоди.
8Я мчался по шоссе 77 вдогонку за лучами собственных фар, а по радио, которое в моей машине вновь работало, не подавалось ничего другого, кроме все более ужасных кушаний. Даже ди-джеи подхватили ядерную лихорадку, заговорив фразами на подобие: «Господи, благослови Америку» и «Держим порох сухим». Когда ди-джей радиостанции КЛИФ завел «Боевой гимн Республики»[547], я выключил приемник. Это уже слишком было похоже на то, что происходило после атак 11.09.2001.
Я «утопил педаль в пол» и не отпускал ее, несмотря на страдание «Санлайнера» и на ту стрелку, которая на шкале ТЕМПЕРАТУРА ДВИГАТЕЛЯ уже подползала к самой высокой отметке. Все дороги лежали почти полностью пустыми, поэтому уже около полпервого-ночи двадцать третьего октября я завернул на подъездную аллею Сэйди. Ее желтый «Фольксваген-Жук» стоял перед закрытыми воротами гаража, и свет горел в нижних окнах, но на мой звонок в дверь никто не откликнулся. Я обошел дом и забарабанил в кухонную дверь, но также без всякого результата. Мне это нравилось все меньше и меньше.
Она прятала запасной ключ под ступенькой задней двери. Выловив его, я разрешил себе войти в дом. В нос мне ударил безошибочный дух виски и застоявшаясь вонь сигарет.
— Сэйди?
Тишина. Я пересек кухню и оказался в гостиной. На низеньком столике перед диваном стояла доверху заполненная окурками пепельница, лежали чем-то залитые журналы «Лайф» и «Лук». Дотронувшись до них, я понюхал свои пальцы. Скотч. Зараза.
— Сэйди?
Теперь я расслышал еще и другой запах, который хорошо помнил по запоям Кристи: острый привкус блевоты.
Я бросился по короткому коридорчику на другую сторону гостиной. Там стояли, одни против другого, две двери, одни вели к ее спальне, другие к комнатушке, которая служила кабинетом. Они были закрыты, но приоткрыта была дверь в ванну в конце коридора. Безжалостные флуоресцентные лампы освещали забрызганные рвотными массами края унитаза. А еще было и на розовом кафеле пола, и на краю ванны. На умывальнике, возле мыльницы, стояла аптечный пузырек. Без крышки. Я побежал в спальню.
Она лежала поперек измятого покрывала, в комбинации и одном замшевом мокасине. Второй валялся на полу. Кожа у нее была цвета свечного воска, сначала показалось, что она не дышит. И тогда она, захрапев, втянула в себя воздух и с хрипом его выпустила. Грудь ее целых четыре ужасных секунды оставались недвижимой, потом вновь состоялся тот хриплый вдох-выдох. На ночном столике тоже стояла переполненная пепельница. Измятая пачка «Уинстона» — с одним углом, обожженным топорно погашенной сигаретой, — лежала поверх трупов мертвых солдат. Рядом с пепельницей стоял полупустой стакан и бутылка «Гленливетта»[548]. Виски осталось еще много — спасибо Бог за маленькие подарки, — но меня беспокоил на самом деле не скотч. А пилюли. Также на столе лежал конверт из манильской бумаги, откуда выглядывали какие-то фотографии, но я на них не глянул. Не тогда.
Я обхватил ее руками и попробовал поднять в сидячую позицию. Шелковая комбинация скользнула под моими ладонями. Она вновь отвалилась на кровать и вновь захрапела, тяжело дыша. Одно ее закрытый глаз залепило волосами.
— Сэйди, проснись!
Напрасно. Схватив под подмышки, я поддернул ее на изголовье кровати. От толчка она вздрогнула.
— Оставь меня в покое — слабо, слюняво, но все же лучше, чем ничего.
— Просыпайся, Сэйди! Тебе нужно проснуться!
Я начал легенько хлопать ее по щекам. Глаза у нее оставались закрытыми, но она подняла руки, стараясь — бессильно — отмахнуться от меня.
— Проснись! Проснись, черти тебя побери!
Глаза ее раскрылись, глядя на меня и не узнавая, и тогда вновь закрылись. Но дышать она начала нормальнее. Теперь, когда она сидела, эти ужасные хрипы прошли.
Я бросился в ванную комнату, выбросил из розового пластикового стаканчика ее зубную щетку и включил холодный кран. Пока в стакан текла вода, я прочитал надпись на аптечном пузырьке. Нембутал. Там оставалось где-то около дюжины капсул, итак, это не попытка самоубийства. По крайней мере, не очевидная. Я высыпал пилюли в унитаз и побежал назад в спальню. Из сидячей позиции, в которой я ее оставил, она теперь сползла вниз, наклонив голову, упершись подбородком себе в грудную кость, дыхание у нее вновь наполнилось рычанием.