Хиллари Клинтон - Тяжелые времена
Для этого деликатного задания я предложила кандидатуру Фрэнка Виснера, отставного высокопоставленного дипломата, который, занимая пост посла в Египте с 1986 по 1991 год, наладил прочные личные отношения с Мубараком. Они провели много часов вместе, обсуждая события в регионе и в мире в целом. Как и его хороший друг, Ричард Холбрук, Виснер прежде, чем представлять нашу страну в горячих точках по всему миру, приобрел свой первый дипломатический опыт во Вьетнаме. Помимо Египта, до того как выйти в отставку в 1997 году, он занимал должности посла в Замбии, на Филиппинах и в Индии. Я решила, что Виснер был единственным американцем, который мог договориться с Мубараком. Но некоторые в Белом доме скептически отнеслись к Виснеру и его миссии. Они готовы были отказаться от сотрудничества с Мубараком. Президент Обама терял терпение, но в конечном итоге он позволил мне предоставить дипломатии еще один шанс.
Виснер встретился с Мубараком 31 января и передал ему наше послание. Мубарак выслушал его, но не уступил ни на дюйм. Он находился в стрессовом состоянии, возможно даже, он был сбит с толку происходящим вокруг него, но не был готов уступить власть. Как и многие самодержцы до него, он видел себя неотделимой частью государства. Наряду с этим Мубарак был в достаточной степени реалистом для того, чтобы понимать, что он не мог сидеть в своей резиденции и игнорировать протестующую толпу за ее пределами. Поэтому он поручил недавно назначенному вице-президенту, который на протяжении долгого времени был главой разведывательной службы, Омару Сулейману, предложить национальный диалог о возможных реформах. Мубарак назначил Сулеймана на должность вице-президента, которая была вакантной уже длительное время, буквально два дня назад — в качестве отчаянной попытки прекратить протесты. Но ни обещание национального диалога, ни назначение вице-президента никого не успокоило.
В ту ночь египетские военные сделали важное заявление о том, что они не намерены использовать силу против народа и признают легитимность прав и требований протестующих. Это был зловещий знак для Мубарака. Если военные отказались поддержать его, то у него больше уже не оставалось шансов остаться у власти.
В первый день февраля протесты усилились. В тот день в Ситуационном центре Белого дома группа по вопросам национальной безопасности в очередной раз обсуждала план возможных действий. В самый разгар наших обсуждений мы получили известие о том, что Мубарак планирует выступить по телевидению с обращением к нации. Мы обратились к большим видеоэкранам и стали ждать, что скажет опальный лидер. Мубарак выглядел старым и усталым, но его слова звучали вызывающе. Он пообещал не баллотироваться на сентябрьских выборах, провести реформу конституции и обеспечить «мирную передачу власти» до истечения своего президентского срока. Однако он не отменил закон о чрезвычайном положении, не сделал заявления о том, что его сын откажется от президентского поста, и не предложил поделиться с кем-либо своей абсолютной властью. В действительности Мубарак озвучил многое из того, что ему было предложено Виснером, но этого было слишком мало и это было сделано слишком поздно — как для толп людей на улицах Египта, так и для группы в Ситуационном центре Белого дома.
— Такими полумерами проблемы не решить, — огорченно сказал президент Обама.
Затем он позвонил Мубараку и повторил ему то же самое. Мы спорили, должен ли президент США выступить с заявлением о том, что он ждет от Мубарака верных решений. В очередной раз высшие должностные лица правительства, включая и меня, советовали действовать с максимальной осторожностью. Мы предупреждали, что, если слова президента покажутся слишком жесткими, это может иметь неприятные последствия. Однако другие члены группы по национальной безопасности вновь воззвали к президенту, напоминая о необходимости соблюдать преданность идеалам и убеждая его в том, что события разворачивались слишком быстро для того, чтобы ждать. Он поддался на их уговоры и в тот же вечер предстал перед камерами в Большом фойе Белого дома.
— Ни одна страна не вправе давать каких-либо указаний руководству Египта. Только египетский народ имеет право сделать это, — заявил президент Обама. — [Однако] совершенно ясно (и я сказал это сегодня вечером президенту Мубараку), и я убежден в том, что постепенный переход к демократии должен быть осмысленным, он должен быть мирным и должен начаться прямо сейчас.
Когда пресс-секретаря Роберта Гиббса спросили на брифинге, который проходил на следующий день, как понимать слова «прямо сейчас», то его ответ оставил мало места для сомнений.
— «Прямо сейчас» означает вчера, — ответил он.
Дела в Каире шли все хуже. Сторонники режима Мубарака вышли на улицы, начались их яростные стычки с митингующими. Через площадь Тахрир, прямо сквозь толпу, верхом на верблюдах и лошадях проскакали наездники, размахивая дубинками и другим оружием. Я позвонила вице-президенту Сулейману, чтобы пояснить, что подобные жесткие действия абсолютно неприемлемы. В последующие дни египетское руководство отказалось от этой тактики. 4 февраля я вновь беседовала с египетским министром иностранных дел Абуль Гейтом. Во время наших предыдущих разговоров чувствовался его уверенный и оптимистичный настрой. Теперь же он не мог скрыть своего разочарования и даже отчаяния. Он пожаловался, что Соединенные Штаты бесцеремонно отталкивают Мубарака, не задумываясь о последствиях. Он посоветовал мне прислушаться к тому, что говорили иранцы. А те намеревались воспользоваться возможным крахом режима в Египте. Причины его страха перед тем, что власть в стране могут захватить исламисты, носили глубоко личный характер.
— У меня две внучки. Одной из них шесть лет, другой — восемь, — сказал он мне. — Я хочу, чтобы, когда они вырастут, они стали похожими на свою бабушку и на вас. Я не хочу, чтобы они носили никаб, как в Саудовской Аравии. Это битва всей моей жизни.
Его слова все еще звучали у меня в ушах, когда я вылетела в Германию для того, чтобы обратиться к Мюнхенской конференции по безопасности, главному форуму руководителей и стратегов международного сообщества. Чего мы хотим добиться разговорами о поддержке демократии? Безусловно, большего, чем просто одних выборов, проведенных один раз. Если вновь избранное правительство будет ущемлять права и возможности египетских женщин, то будет ли это демократией? А если это правительство возобновит гонения на меньшинства, такие как коптские христиане? Если Мубарак собирался покинуть свой пост и в Египте предполагался переходный период, тогда эти вопросы становились все более актуальными и насущными.