Стивен Кинг - 11.22.63

«Джимла» — вспомнилось мне почему-то безо всякой причины, и я вздрогнул.

Отодвинув бюро, я подсоединил к розетке лампы секретный шнур и протянул его в отверстие, которое раньше просверлил в стене. Все шло хорошо, и вдруг случилось неприятное приключение. Очень неприятное. Когда я подсовывал бюро на его постоянное место, оно ударилось об стену, и Наклонная Пизанская Лампа повалилась.

Если бы у меня было время на раздумье, я застыл бы на месте, и чертова лампа разбилась об пол. И что тогда? Вытянуть жучок, оставив разбитую лампу? Надеясь, что они решат, что неустойчивая от начала лампа упала сама собой? Большинство людей могли бы купиться на это, но большинство людей не имеют причин на паранойю касаемо ФБР. Ли может найти просверленную мной в стене дырку. И тогда бабочка расправит свои крылышки.

Но у меня не было времени на раздумья. Дернув вперед, я подхватил лампу в воздухе. А потом, держа ее в руках, просто стоял и дрожал. В маленьком доме было жарко, словно в печи, я слышал, как воняет мой собственный пот. Расслышат ли и они этот запах, когда вернутся домой? А как же иначе?

Я подумал, а не сошел ли с ума. Конечно, мудрым решением было бы совсем убрать жучок… а потом убраться самому. Я смогу вновь выйти на Освальда десятого апреля следующего года, проследить, как он будет стараться совершить покушение на генерала Эдвина Уокера, и, если он будет там сам, я смогу застрелить его, как застрелил Фрэнка Даннинга. БУЙ, как это говорят в Кристи на встречах АА: «Брось Усложнять, Идиот». Которого, к черту, хера я вообще затеял прослушивание через какую-то покалеченную лампу, когда существует угроза будущему целого мира?

На это ответил Эл Темплтон:

«Ты здесь, так как окно неопределенности все еще остается открытым. Ты здесь, так как, если Джордж де Мореншильд является чем-то большим, чем он кажется, тогда, возможно, Освальд не был один. Ты здесь, чтобы спасти Кеннеди, и обеспечение этой миссии начинается именно здесь. Поэтому поставь эту долбаную лампу на надлежащее ей место».

Я поставил лампу на надлежащее ей место, хотя ее шаткость меня беспокоила. Что, если Ли сам собьет ее с бюро и увидит внутри жучок, когда развалится керамическая основа лампы? Или, например, Ли с де Мореншильдом будут говорить здесь при отключенной лампе, и так тихо, что мой дистанционный микрофон их не уловит? Тогда все эти усилия напрасны.

Убедила меня, наконец, мысль о Сэйди. Я ее люблю, и она любит меня — любила, по крайней мере, — а я все испортил, переехав сюда, на эту похабную улицу. Итак, ради Христа, я не брошу это дело просто так, по крайней мере, без попытки услышать собственными ушами, что будет говорить Джордж де Мореншильд.

Я выскользнул через заднюю дверь с зажатым в зубах пальчиковым фонариком, присоединив секретный шнур к магнитофону. Магнитофон, чтобы уберечь его от погодных условий, положил в ржавую жестянку «Криско»[520], а ее спрятал в гнездышко между кирпичинами и досками, которое я заранее там подготовил.

После этого я возвратился в свой похабный домик на этой похабной улице и начал ждать.

Они никогда не включали эту лампу, пока тьма не становилась почти полностью непроглядной. Экономили на счетах за электричество, я думаю. Кроме того, Ли был рабочим человеком. Он рано ложился спать, ну и она, соответственно. Проверив пленку первый раз, я услышал преимущественно болтовню по-русски — и вдобавок невыразительно гнусавую, благодаря супермедленной скорости магнитофона. Как только Марина старалась воспользоваться своим запасом английских слов, Ли тут же ее затыкал. Тем не менее, с Джун, когда ребенок капризничал, сам иногда говорил по-английски, и всегда тихим голосом с успокоительными интонациями. Иногда он даже ей пел. Из-за супермедленной скорости записи это было похоже на то, словно какой-то орк старается мычать «Ой люли-люли, дитя мое».

Два раза я слышал, как он бьет Марину, и второй раз собственного запаса русских слов ему не хватило, чтобы выразить свою ярость: «Ты тупая, надоедливая пизда! Боюсь, мама была права относительно тебя!» Следом послышался стук двери и Маринин плач. И вдруг он оборвался, это она выключила лампу.

Вечером четвертого сентября я увидел перед дверью Освальдов какого-то мальчика лет тринадцати с полотняной сумкой, переброшенной через плечо. Ему открыл Ли, босой, в джинсах и майке. Они немного поговорили. Ли пригласил мальчика в дом. Там они поговорили еще. Во время беседы Ли взял и показал мальчику какую-то книжку, на которую тот взглянул с сомнением. Не было смысла пользоваться направленным микрофоном, так как тогда повернуло на холод и окна у них были закрытые. Но Наклонная Пизанская Лампа светилась включенная, и когда я потом, поздно ночью, прослушал вторую пленку, в награду мне досталась интересная беседа. После третьего прослушивания я уже почти не замечал гнусавости голосов.

Мальчик распространял подписку на какую-то газету — или, может, это был журнал — под названием «Грит»[521]. Он сообщил Освальдам, что в этом издании печатаются всякие интересные вещи, на которые не обращают внимания нью-йоркские газеты (мальчик назвал это «сельскими новостями»), плюс спорт и садоводство. В ней также было то, что он охарактеризовал как «придуманные истории» и комиксы.

— Вы не найдете Дикси Даган в «Таймс Геральд.», — проинформировал он их. — Моя мама любит Дикси[522].

— Хорошо, сынок, это все хорошо, — сказал Ли. — Ты еще маленький, а уже бизнесмен, не так ли?

— Нуууу…да-сэр?

— Скажи мне, сколько ты зарабатываешь?

— У меня есть всего четыре цента с каждого дайма, но не это главное, сэр. Что мне нравится больше всего, так это призы. Они куда как лучше, чем те, которые можно получить, когда продаешь клеверную мазь[523]. К черту ее. Я хо' себе купить ружжо 22-го калибра! Отец сказал, что мне уже можно.

— Сынок, а ты знаешь, что тебя эксплуатируют?

— А?

— Себе они забирают даймы. А тебе достаются пенни и надежда на ружье.

— Ли, он хороший мальчик, — сказала Марина. — Перестань, Ли. Остынь.

Ли ее проигнорировал.

— Тебе, сынок, надо вот эту книжку прочитать. Ты можешь прочитать, что здесь на обложке?

— О, да, сэр. Здесь написано «Состояние рабочего класса», автор Фридрик… Ингаллс?

— Энгельс. Здесь все написано о ребятах, которые надеются, что выбьются в миллионеры, продавая то-се, идя от двери к двери.

— Не хочу я становиться миллионером, — возразил мальчик. — Я хочу себе только ружжо 22- го калибра, чтобы стрелять крыс под дамбой, как мой друг Хэнк.