Стивен Кинг - 11.22.63

На втором фото было гнездо прославленного стрелка, выстроенное из картонных коробок на шестом этаже Техасского книгохранилища.

Третье изображало Освальда; одетый в черное, в одной руке он держал приобретенную им по почтовому каталогу винтовку, а во второй — пару левых журналов. Револьвер, из которого он во время своего неудачного бегства застрелит офицера Далласской полиции Дж. Д. Типпита[512] — если я не остановлю его — торчал у Оззи из-за пояса. Этот снимок сделала Марина менее чем за две недели перед покушением на жизнь генерала Уокера. Место съемки — закрытый боковой дворик двухквартирного дома № 214 на Западной Нили-стрит в Далласе.

Выжидая, пока Освальды переедут в Форт-Уорт в лачугу напротив моей, я часто наведывался на Нили-стрит. Вообще Даллас, как сказали бы мои ученики в 2011 году, «отсасывал по-крупному», тем не менее, улица Нили находилась в более пристойном районе, чем Мерседес-стрит. Конечно, там воняло — в 1962 году большая часть центрального Техаса воняла, как неисправный нефтеперерабатывающий завод, — но запахи дерьма и канализации там отсутствовали. Улица хотя и подряпанная, но, тем не менее, вымощенная. И там не бродили куры.

На втором этаже дома № 214 жила пара с тремя детьми. Когда они оттуда выедут, на их место переедут Освальды. Меня же интересовала нижняя квартира, так как, когда Ли, Марина и Джун будут жить наверху, я хотел жить под ними.

В июле 62-го в нижней квартире жили две женщины и мужчина. Женщины были толстыми, медленными любительницами жамканных платьев без рукавов. Одной было за пятьдесят, она ходила, сильно прихрамывая. Второй было около сорока в ту или другую сторону. Похожесть лиц подсказывала, что они мать и дочь. Мужчина был крайне худым и прикованным к инвалидной коляске. Волосы у него были, словно жиденькая белая пылюка. На коленях у него лежал присоединенный к толстому катетеру мутный мешочек для мочи. Курил он беспрерывно, стряхивая пепел в пепельницу, которая была приделана к одной из ручек его коляски. Тем летом я всегда видел его в одной и той же одежде: красные атласные баскетбольные шорты, которые едва не до промежности демонстрировали его чахлые ноги, майка на бретельках, почти так же желтая, как моча в его катетерной трубке, починенные изоляционной лентой кроссовки и большая черная ковбойская шляпа с лентой якобы из змеиной кожи. Впереди его шляпы была эмблема: две перекрещенные кавалерийские сабли. То жена, то мать вывозили его на лужайку, где он сидел сгорбленный под деревом, неподвижный, как статуя. Неспешно проезжая мимо него, я начал приветствовать его взмахом руки, но он ни разу не ответил мне ни единым жестом, хотя начал узнавать мою машину. Возможно, он боялся ответить на мое приветствие. Возможно, он думал, что это Ангел Смерти присматривается к нему, курсируя по Далласу не верхом на черном коне, а за рулем стареющего кабриолета «Форд». В каком-то смысле, думаю, я и был именно им.

Это трио, похоже, жило здесь уже долго. Будут жить ли они здесь и в следующем году, когда мне понадобится это место? Этого я не знал. В заметках Эла ничего не было по этому поводу. Все, что я мог делать, это наблюдать и ждать.

Я забрал новое оборудование, которое Тихий Мич собрал для меня собственноручно. Я ждал, не зазвонит ли мой телефон. С ним это случалось трижды, и я бросался к нему в надежде. Дважды там была мисс Элли, звонила, просто чтобы поболтать. Однажды Дик, он пригласил меня на обед, и его приглашение я принял с признательностью.

Сэйди не звонила.

Третьего августа на колеях, которые служили подъездной аллеей дома № 2703, остановился седан «Бель Эйр» 58-го года[513]. Вслед за ним подъехал сияющий «Крайслер». Из «Бель Эйра» вылезли братья Освальды и молча встали рядом.

Я протянул руку через занавески ровно настолько, чтобы поднять раму, впустить вовнутрь звуки улицы и дыхание горячего и влажного, непригодного воздуха. А потом метнулся в спальню, где достал из-под кровати свое новоприобретенное оборудование. Тихий Мич просверлил дырку в донышке миски «Таппервер»[514] и вставил туда направленный микрофон — первоклассный, как он меня заверил, — который торчал там, словно палец. Я прикрутил провода микрофона к контактам на тыльной стороне магнитофона. Там же находилось гнездо для подключения наушников, которые были, вновь-таки, по словам моего электронного приятеля, также высочайшего класса.

Выглянув, я увидел, что Освальды говорят с парнем из «Крайслера». На голове у него сидел «Стетсон»[515], шея была повязана ранчерским галстуком, на ногах — круто расшитые сапожки. Одетый лучше, чем мой арендодатель, но типаж того же самого племени. Я мог даже не слушать их разговор; жесты хозяина были словно из букваря. «Я понимаю, что здесь не по-богатому, но и вы небогатеи. Разве не так, паа’тнеры?» Это была очень трудная сентенция для такого путешественника по миру, как Ли, который считал, что он заслуживает, по крайней мере, славы, если уж не богатства.

На плинтусе была розетка. Я включил в нее магнитофон, надеясь, что меня не ударит током или не выбьет предохранители. На аппарате загорелся маленький красный огонек. Я надел наушники и продвинул миску в промежуток между шторами. Если они посмотрят в мою сторону, то будут щуриться на солнце, а благодаря тени от навеса выше окна они или ничего не увидят, или какое-то неясное белое пятно, которое может быть чем-угодно. Я напомнил себе, что мисочку все равно следует залепить черной изоляционной лентой. Будешь всегда осмотрительным, никогда не будешь пенять на себя.

Так или иначе, а не услышал я ничего.

«Вот это да, — подумал я. — Блестящий, сука, аппарат. Очень хорошо, благодарю тебя, Тихий Ми…»

И тут я заметил, что на магнитофоне стоит на нуле регулятор ГРОМ… Я провернул его до конца в сторону пометки «+», и меня оглушило голосами. Я с проклятием сорвал с головы наушники, крутанув регулятор громкости к средней позиции, и попробовал вновь. Результат оказался прекрасным. Словно бинокль для ушей.

— Шестьдесят в месяц мне кажется немного завышенной ценой, сэр, — говорил Ли Освальд (учитывая то, что Темплтоны платили на десять долларов меньше, мне тоже так казалось). Тон у него был уважительным, произношение лишь чуточку обозначено южным акцентом. — Если бы мы могли договориться на пятьдесят пять…

— Я могу уважать человека, который желает мелочно торговаться, но даже не стаарайтесь, — сказал мужчина в сапогах из змеиной кожи. Он покачивался на своих наборных каблуках, как тот человек, кому уже хочется уйти прочь. — Я поо’учу то, что хочу поо’учить. Если не поо'учу этого от вас, поо'учу от кого-то другого.