И Намор - В третью стражу [СИ]
Новости, приносимые газетами и радио, последние две недели вызывали у Степана странное ощущение нереальности происходящего – настолько они не соответствовали тому немногому, что он помнил из истории межвоенной Европы. По правде сказать, знания его опирались на причудливую смесь обрывков школьного и университетского курса с прочитанными в молодости романами Семёнова[309] и книжками из библиотеки 'Военных приключений', да фильмами, вроде 'Щит и меч' или 'Земля до востребования'. Немного помог подробный ликбез, проведённый Ольгой на затянувшемся пикнике в Арденнах. Если в анализе прошедших событий Матвеев мог ещё положиться на Гринвуда, то новости шокировали их обоих.
Ушло в отставку, не просуществовав и месяц, 'февральское правительство' Альбера Сарро. Кабинет его преемника — Эдуарда Эррио[310] тут же столкнулся с серьёзнейшей проблемой – седьмого марта части вермахта, в нарушение статей Версальского договора, стали занимать демилитаризованную Рейнскую зону[311]. Консультации министров иностранных дел Франции и Великобритании, точно также как и телефонные переговоры их премьеров, не принесли внятного результата. Альбион предпочёл закрыть глаза на демарш Берлина, заявив устами своих чиновников, что действия правительства рейха 'не ведут к развязыванию военного конфликта'.
В сложившейся обстановке, на волне общественного возмущения после трагической гибели от рук фашистских террористов маршала Тухачевского, господину Эррио ничего не оставалось, как подтвердить своё реноме большого друга СССР и борца за мир в Европе. Он отдал распоряжение о вводе в демилитаризованную зону частей 6-го кирасирского и 4-го моторизованного драгунского полка 1-й лёгкой механизированной дивизии французской армии. 'С целью соблюдения положений Версальского договора, и руководствуясь буквой и духом соглашения в Локарно[312], правительство Французской республики считает себя вправе применить силу для предотвращения милитаризации особой Рейнской зоны'. Солдаты вермахта не сделали ни одного выстрела и покинули Рейнскую область также быстро как вошли в неё.
Буквально через пару дней, после обмена весьма резкими нотами, Берлин и Вена разорвали дипломатические отношения с Чехословакией. Взаимной высылкой послов и дипломатического персонала дело не ограничилось – толпа возмущённых берлинцев 'в штатском', как мрачно пошутил Степан, разгромила здание чешского посольства. Началась конфискация собственности принадлежащей гражданам ЧСР. События в Вене проходили по схожему сценарию — 'народное возмущение', погромы и конфискации. Части австрийской и немецкой армий стягивались к границе с Чехословакией. В ответ французское и бельгийское правительство объявили о мобилизации резервистов.
'Видимо, Адольф сейчас в бессильной злобе своей, в очередной раз грызёт коврик в прихожей. — Веселее от такой мысли Степану не становилось. — Рано радоваться. Всё равно, такими темпами, лет через пять, он заставит жрать землю своих европейских недоброжелателей, а союзников – как минимум кусать локти. Или ещё что-нибудь столь же малосъедобное'.
Выступление премьер-министра Бельгии Поля Ван Зееланда[313] с предложением о заключении отдельного соглашения, которое могло бы способствовать контролю над неуклонным соблюдением положений Версальского договора, с правительством Французской республики, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Неожиданным стало и почти консолидированное выступление французских и бельгийских властей против прогерманских, и сочтённых такими, радикальных группировок, действовавших на их территории. Под запрет, в том числе, попала деятельность Русского общевоинского союза, всем активным членам которого было настоятельно предложено в недельный срок покинуть территории Франции и Бельгии.
'Вот тебе бабка и юркни в дверь... — говорить сам с собой по-русски Степан мог лишь в редкие часы вечернего одиночества, когда выполнена вся запланированная на день работа и прислуга ушла к себе в деревню. Как ни дико это звучит, но в странных для нормального человека разговорах с самим собой Матвеев находил успокоение – они стали для него чем-то вроде медитации, требующей полного уединения и приносящей необыкновенную ясность мысли и спокойствие духа. — Вот и решили периферийные части уравнения на свою голову. Это как если бы мы стояли на пляже и кидали самые мелкие и лежащие на поверхности камушки в прибой. Невинное занятие – до поры, до времени. А галечный пляж, возьми да двинься в сторону моря. Угу. А на море от наших бросков – волна метров в несколько. — Сравнение не блистало оригинальностью, но Степан понимал, — других образов у него не было. Не до афористичности и прочих красивых литературных вывертов, когда не знаешь, куда пойдет поток событий в следующий момент. Тут уж либо 'дай бог ноги', либо думай, какая часть Большого уравнения сегодня самая важная. Всё равно в ближайшие дни остаётся только наблюдать. Наизменялись... прогрессоры... мать вашу истматовскую! '
В раздражении, Матвеев резко потянулся за сигарой и чуть не смахнул с низкого столика графин с виски. Он поймал его практически на лету и, выматерившись вполголоса, облегчённо вздохнул. Виски было не жалко, просто очень не хотелось идти за ведром и тряпкой, а также собирать с каменного пола мелкие осколки. Вознаградив себя за ловкость небольшой порцией спасённого напитка, Степан понял, что в таком взвинченном состоянии сигара – не лучший вариант. Она, подобно трубке, не терпит суеты и раздражённости.
'Обойдусь сигаретой, — подумал он – из тех, что купил вчера, с албанским табаком'.
Размеренная, неторопливая не в лучшем смысле этого слова, сельская жизнь состояла не только из повторяющихся как дни недели навсегда затверженных действий. Хватало и маленьких загадок. Одна из них уже почти неделю тревожила воображение Степана, да и Майкла, кстати сказать, тоже. Дважды в день – утром и вечером, несмотря на перемены погоды, на дороге между холмов, вблизи поместья Бойдов, появлялась всадница на гнедой чистокровной верховой лошади[314]. Она вела лошадь свободным шагом, изредка переводя её то в собранную рысь, то в тихий кентер[315]. Отчего-то наездница представлялась Матвееву юной романтичной девушкой, дочерью какого-нибудь местного землевладельца, скучающей в этой глухомани без достойного её воображаемой красоты обрамления. Подумывая, а не приобрести ли хороший бинокль – лучшего друга любопытного сельского джентльмена – он стал, за неимением оптики, два раза в день выходить к воротам своего владения в надежде увидеть незнакомку поближе и, если удастся, познакомиться.