Маньчжурский гамбит. Том 6 - Павел Барчук

Отец Иоанн начал.

И вот тут я в полной мере ощутил, что понятия не имею, как себя вести.

Нет, порядок мне утром объяснили. Шаховская вкратце обрисовала, что и когда происходит. Только вот одно дело слушать, а совсем другое — стоять посреди всего этого и понимать, что двадцать пять человек смотрят на тебя, потому что ты тут крёстный отец, лицо ответственное.

Батюшка читал молитвы низким гудящим голосом. Слова были знакомые по звучанию и совершенно непонятные по смыслу.

Потом отец Иоанн повернулся к нам и потребовал отречься от сатаны.

Тут я, признаться, слегка прибалдел от внезапности поворота. К тому же говорил батюшка всё на том же церковнославянском, не сразу понял, о чём вообще идёт речь.

— Отрицаеши ли ся сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

Мария Корф ответила бодро и уверенно. Видно, что не в первый раз. Я секунду промедлил, поймал взгляд Шаховской, которая едва заметно кивнула, и повторил за генеральшей.

— Отрицаюся.

Повторить пришлось трижды. Потом батюшка велел дунуть и плюнуть. Вот это меня добило окончательно.

Серьёзно. Стоишь посреди пакгауза, вокруг двадцать пять человек, включая китайского губернатора, а ты должен подуть и плюнуть в сторону запада. Вернее, сделать вид, что плюёшь. А не реально разбрызгивать слюну по полу.

Плюнул. Куда деваться.

Затем нас развернули лицом к востоку, и отец Иоанн трижды вопросил, сочетаемся ли мы Христу. Тут я снова повторял за Марией Корф, как попугай. Потому как снова половины не понял. Потом батюшка велел читать Символ веры. А мне такое не знакомо. Хорошо, генеральша начала первой, уверенно и наизусть, я благополучно пристроился следом, шевеля губами с самым проникновенным видом.

Пронесло.

Дальше пошло легче. Отец Иоанн освящал воду, и это заняло прилично времени. Читал, кадил, трижды дунул на воду, вылил в купель освящённый елей.

Александра держала сына, тот, надо отдать ему должное, вёл себя как настоящий Шаховской. Не орал, не капризничал, только таращился по сторонам глазёнками.

Я всё это время краем глаза наблюдал за Бао Гуйцином.

Губернатор Маньчжурии держался стойко.

Первые минут двадцать он разглядывал происходящее с искренним интересом. Как этнограф на экспедиции. Изучал купель, кадило, облачение священника, шевелящиеся губы прихожан.

Потом интерес начал угасать.

К середине службы сановник переступил с ноги на ногу. Ещё через пять минут — загрустил. Потом незаметно опёрся плечом о гвардейца, стоявшего рядом. Но тут же спохватился, снова принял более вертикальное положение, сообразив, что это, наверное, неприлично.

А ещё через некоторое время начал коситься на Тимофея. Взгляд у Бао был совершенно определённый. Так голодный смотрит на чужую тарелку.

Сидит себе русский казак на стуле, здоровенный, как медведь, руки на коленях, физиономия постная. И никого это не возмущает. А тут генерал-губернатор всея Маньчжурии, человек далеко не молодой, вынужден стоять и терпеть неудобства.

Судя по выражению лица Бао Гуйцина, он в этот момент был вполне готов получить удар в печень. Лишь бы дали присесть.

Дальше отец Иоанн взял младенца. Тимофей начал вставать. Я понял, что мы близки к завершению.

— Крещается раб Божий Димитрий во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь.

Маленького Шаховского три раза окунули в купель. На этом этапе таинства его княжеское достоинство дало трещину, и он заорал. Громко, обиженно, во всю глотку — как и положено человеку, которого без предупреждения окунули в воду.

По пакгаузу пошёл одобрительный гул. Мол, голосистый растёт.

Дальше мне вручили крестника в руки. К этому меня жизнь точно не готовила.

Ребёнок был мокрый, красный, орущий и почему-то невероятно тяжёлый. Я взял его так осторожно, будто в руках у меня не младенец, а ящик с теми самыми гранатами Игнатова.

— Да не тряситесь вы так, Павел Александрович, — тихонько подсказала Мария Корф. — Головку держите. Вот так.

Александра, глядя на мои мучения, впервые за всё утро улыбнулась.

Потом на мальчишку надели белую рубашку и повесили крестик. Отец Иоанн совершил миропомазание, обошёл с нами трижды вокруг купели, прочитал Апостол и Евангелие, состриг несколько волосков.

Ну и напоследок — воцерковление.

Алтаря у нас, ясное дело, не имелось. Пакгауз всё-таки, а не храм. Поэтому отец Иоанн просто поднёс младенца к образам, которые Шаховская с утра расставила на застеленном столе у восточной стены, произнёс положенное и вернул мальчишку матери.

— Нарекается раб Божий Димитрий.

Дмитрием назвали в честь отца. Того самого князя Шаховского, который погиб под Читой и никогда не увидит собственного сына.

Александра плакала. Тихо, без всхлипов, просто по щекам текли слёзы.

Вера Николаевна, наоборот, не проронила ни слезинки. Стояла, выпрямив спину, и очень внимательно разглядывала потолок пакгауза, будто нашла там что-то чрезвычайно интересное. Смотреть на неё в этот момент было тяжелее, чем на Александру.

Я обвёл взглядом наших.

Селиванов растроганно сопел. Корф замер навытяжку, как на параде. Осеев одной рукой украдкой утирал глаз. Лебедев улыбался. Даже Гастон, человек без роду и племени, попавший к нам чуть больше недели назад, растрогался.

Вот честное слово, ради таких минут можно и с японской разведкой повоевать.

Отец Иоанн повернулся ко мне.

— Поздравляю, Павел Александрович. Теперь вы за него перед Богом отвечаете.

— Постараюсь не подвести, отец Иоанн.

Батюшка усмехнулся в бороду.

— Все так говорят. Вы, князь, персона в Харбине известная. Главное, чтобы ваша известность ребёнку не навредила.

Отец Иоанн пошёл к выходу, я молча двинулся следом. Как только мы переступили порог медчасти, из-за ворот раздался скрип полозьев и звон колокольчика. На лесопилку прибыли новые гости.

Так как и батюшка, и губернатор прибыли чуть раньше назначенного времени, крещение мы тоже начали около девяти. Соответственно, из медчасти вышли на улицу примерно в десять. Поэтому я сразу понял, что это за колокольчики звенят.

Караульные открыли ворота, и на территорию лесопилки, растянувшись длинной вереницей, потянулся обоз.

Двадцать саней. И над каждыми санями поднимался густой белый пар, который на морозе висел плотным облаком и не собирался рассеиваться. Естественно, запах был такой, что хоть святых выноси. Мои гости почувствовали его, как только первые розвальни въехали во двор.

Губернатор, который вышел следом за мной и отцом Иоанном, вздрогнул и попятился обратно.

Отец Иоанн замер, медленно повернулся ко мне. Брови его поползли вверх.

— Павел Александрович, — произнёс батюшка