Дмитрий Старицкий - Недоделанный король
Лавников нашли быстро — никто из местных не отказался от предложенной чести. Епископ Бильбао сам привел их к присяге, что судить они будут честно, беспристрастно и невзирая на лица.
Суд удалился на совещание. То есть я удалился с площади в храм божий подумать и помолиться заодно. Трудная у меня задача. Половина присяжных оправдала Гриню, как правомерно защищающего свою честь, другая половина на одних и тех же фактах посчитала, что он виновен в умышленном убийстве. И снова вся ответственность взвалилась на мои неокрепшие плечи. И права на ошибку у меня не было. С одной стороны сдавать своего человека последнее дело, а с другой должна восторжествовать справедливость, а с третьей нельзя чрезмерно обострять отношения с Кастилией, которая и так получила оплеуху от Бискайи, ушедшей под мою корону. А умыть руки и переложить ответственность на самих басков у меня не получилось, как ни старался.
В итоге, с четверть часа полировав задом церковную лавку, я вышел на площадь под дуб, сел в кресло, поднял меч и объявил свой приговор.
— Божий суд. На перекрестке. До первой крови.
— Как Божий суд? — взвился возмущенный кастильский вельможа. — С этим варваром? Схизматиком!
— Если вы, дон Диего, — Микал мне украдкой шепнул узнанное им имя кастильского графа, — считаете себя вправе оскорблять дона Григория как особу царской крови, то вы лично и выйдете против него на перекресток. Без замен. В полдень. Неявившаяся сторона признается проигравшей и выплачивает вергельд… — тут я запнулся.
— Пятьсот суэльдо, — вполголоса подсказал отец Жозеф.
— В пять сотен суэльдо, — утвердил я.
Кастилец от злости из штанов чуть не выпрыгивал, но грозить мне поостерегся. Все же знает край, чтобы не падать. Царедворец.
— Какое оружие, княже? — только и спросил Гриня.
Все остальное, казалось его и не интересовало совсем. Спокойный как слон.
— А то, что у каждого сейчас на боку. Без доспехов. В одних нательных рубахах, — удовлетворил я его любопытство. — В левую руку по желанию могут взять баклер или дагу.
У кастильца болталась на вышитой золотом перевязи длинная рапира. Эта шикарная перевязь мне напомнила сцену знакомства д’Артаньяна с Портосом. Так и подмывало заглянуть графу под плащ, чтобы увидеть там простую кожу. Но узрев его побледневшую рожу и колючие глаза, отказался от этого намерения. Он и так сейчас на взводе после того как вчера увидел, на что способна елмань от хорошего арабского кузнеца, разрубающая человека почти пополам.
Гриня же похвалялся подаренной ему мною дамасской саблей, которой вчера он насмерть и зарубил секретаря мадридского посла. А все потому, что иностранные языки надо знать, а если не знаешь, то и не выеживаться сверх меры, чем оба дуэлянта вчера отличились сполна. Прямо по старому анекдоту: ‘’Хеллоу кэп!’’, ‘’А? Что? Кто уйло? Я — уйло?’’
Ровно в полдень на ближайшем перекрестке от собора собрался весь бомонд Герники.
Здесь же на улице епископ Бильбао окормлял в последний путь кастильского графа, а Гриня причастился, исповедался и получил прощение грехов у Гырмы. Я вообще стал замечать, что казак с амхарцами тесно сблизился, после того как я сказал ему что они не ‘’латыне’’, а ортодоксы, считай, что православные по сравнению с римско-католической церковью. Даже пили они последнее время вместе. Только что по бабам Гриня ходил один. Или с Микалом. Тут Мамай различий по религиозному признаку не делал — лишь бы кунка не была поперек.
Распорядитель Божьего суда, выделенный на это действо от генеральной хунты, довольно молодой еще человек вооруженный протазаном встал в центре перекрестка и дал команду приготовиться к поединку.
Секунданты стали разоблачать дуэлянтов от лишней одежды. У Грини секундантами естественно оказались амхарцы, готовые немедленно сразиться с секундантами кастильца и очень огорчились, когда им сказали, что такого вмешательства не требуется, потому как будет Божий суд, а не тривиальная дуэль.
Кастильского графа окружала целая толпа — человек так с дюжину. Вассалы, слуги и прихлебатели. Все расфуфыренные донельзя серьгами, лентами, бантами, перстнями, цепями… Как бабы, ей богу, тьфу. Сам граф в своем вышитом золотом бархатном костюме на их фоне казался образцом скромности.
Небо снова заволокло тучами, на что я только порадовался, что не так жарко будет рубиться моему ‘’верному’’.
Наконец покончив с приготовлениями, поединщики вышли к центру перекрестка на Божий суд. В одних камизах на торсе.
Гриня в левую руку выбрал небольшой кулачный щит — баклер. В синих атласных шароварах и белой рубахе он был очень похож на тот образ казака Мамая, который активно тиражировался в Малороссии и Кубани с семнадцатого века до радикально покончившей с казачеством революции большевиков. Лицо его было спокойно, взгляд безмятежен.
Граф вооружился традиционно. В правой руке длинная трехгранная рапира. В шуйце — небольшая дага с широким лезвием не больше тридцати сантиметров, с вычурной гардой из золоченых перевитых стеблей с листьями.
Епископ прочитал молитву и ушел с судного поля.
Распорядитель вопросительно посмотрел на меня.
Я кивнул.
Протазан резко опустился вниз, и распорядитель ретировался в толпу.
Разминаясь, Гриня показал любопытствующим на него несколько заковыристых финтов с саблей, чем привел в восхищение публику, ценящую класс владения холодным оружием и разбирающуюся в этом искусстве.
Граф же просто подошел на свое место, держа клинки в расслабленных руках. Стало видно, что он уже не молод. Без головного убора, с растрепанными волосами ему не дать было меньше сороковника.
Несколько секунд противники смотрели друг на друга ничего не предпринимая, и когда засвистел вспарываемый сталью воздух, никто не мог сказать, что заметил начало ристалища.
Зазвенели клинки.
Противники, разминаясь, ощупывали друг друга на прочность, водя хоровод. Сразу стало видно, что бойцы друг друга стоят.
Я через Микала заранее попросил Гриню не убивать графа, поскольку не хватало мне до кучи своих проблем еще и осложнений с соседним королевством, которое мощнее моего. И это в преддверии нехилых разборок с Пауком. Потому внимательно смотрел, как Гриня крутит финты на публику, стараясь только поцарапать кастильского вельможу. Пустить первую кровь, как было обусловлено.
Поединок грозил затянуться, как вдруг дон Диего разорвал дистанцию с противником, резко развернулся и прошел, не оглядываясь к своим оруженосцам, отдавая им клинки.
Публика загудела. Послышались оскорбительные выкрики из толпы в его адрес, на что граф даже бровью не повел.