Дмитрий Старицкий - Недоделанный король

— Почему? — выкрикнул тот же ехидный голос, перейдя на васконскую мову.

О, Господи, и тут без Щукарей не обошлось. За что мне это?

— Когда и так знатного одаряют знатностью, то это оскорбление, — ответил я, — так как усомнились в знатности наших предков. Но вы как хотите, так и поступайте. Это же ваш выбор, а не мой.

А сам подумал: ‘’Ну, вот я сам и попалился, сейчас мне ткнут в нос тем, что я хоть и знатный, но всё же франк и завернут мне лыжи обратно’’.

В сторонке кастильскому гранду тощий мужичонка что-то втолковывал в полголоса, сблизив головы. Видимо переводил. Впрочем, на мужичонке золотые шпоры и рапира на боку. Так что, несмотря на тонкие ножки, он совсем не мужичонка — кабальеро.

А гранд ехидно так улыбался, поглядывая на меня искоса.

Стою, смотрю на толпу и припоминаю давным-давно читаную книжку Лебона ‘’Психология толпы’’, которая по преданию была настольной, что у Ленина, что у Троцкого. Помню оттуда только, что сумма критически настроенных индивидуумов собравшись вместе, становятся единым некритическим организмом — толпой, с общими на всех страстями и психологическими механизмами. Человек в толпе делает то, чего бы в одиночку просто постеснялся бы сотворить. Толпа живет не мыслями, а эмоциями и примитивными лозунгами.

— И это все что ты нам скажешь, твое молодое величество? — заявил высокий насмешливый голос, заглушенный общим взрывом смеха.

Смеялись и кастильцы.

Даже отец Жозеф по-доброму улыбался.

Только Микал и Саншо стояли как в воду опущенные, переживая, по их мнению, мой позор.

— Что ты нам пообещаешь? — донеслось до меня другой нахальный голос сквозь тихий гул сотен полушепотом переговаривающихся людей.

— Ничего, — ответил я, и, слегка обнаглев, добавил. — И не собираюсь ничего вам обещать. У вас и так все в фуэрос прописано и я не собираюсь их нарушать. Под дубом сказано.

Протянул руку и Микал вложил в нее гитару.

— Я лучше вам спою.

И запел, то, что по дороге припомнил с того ‘’Декабрьского вечера’’ в музее. А голос мне достался сильный, бархатный, обертонами богатый. Может и не так я все припомнил, что в девятнадцатом веке сочинили, отсебятины добавил, но…

Герники Отчее дерево

Васконами всеми любимое.

Молим тебя все о плоде твоем,

О, дерево наше святое.

Посеял Господь здесь свой желудь

Взрастил наше дерево вечное.

Не падай вовек, крепким будь.

Ведь вместе с тобою и мы пропадем.

Пока Бискайя свободна

Пока мир царит между нами

Пока пять сестер* в единстве

Поддержим тебя, не падай священный наш дуб.

Встав на колени, мы молим

Тебе вечной жизни у Бога.

И если попросим от сердца

Останется дерево Отчее жить.

Срубить чужаки замышляют

Залог наших прав и чести.

И только единство позволит

Для внуков его сохранить.

Ответило Отчее древо: Бдите.

С меня вглядитесь окрест.

Единством сестер фуэрос спасите

И это ваш сладкий крест.

стихи Хоше-Мария Ипаррагирре (1765–1815),

вольный перевод с эускара Юрия Борисова.

Люди молчали. Никакой реакции. ‘’Народ безмолвствует’’.

Смотрели мы друг другу глаза в глаза как через бруствер, усугубляя напряжение. И эту тенденцию, что есть я — такой красивый, и есть ОНИ нужно было ломать. Сделать так чтобы они прониклись тем, что ‘’мы одной крови…’’.

— Эускара Херриа та батасуна! — воскликнул я напоследок, не найдя ничего лучшего в качестве лозунга.

Поклонился народу, и ушел обратно в храм. Не оглядываясь. Теперь от меня уже ничего не зависит.

Уже в портале собора спросил догнавший меня Саншо.

— А пятая сестра кто такая?

— Гасконь, — ответил я ему.

— А?… Ну, да, конечно, — согласился со мной кантабрийский инфант после некоторой заминки. — Что теперь?

— Теперь нам остается только молиться, — вздохнул я и пошел по проходу на самые козырные места. — Все равно они сделают, так как им выгодно, а не так как нам хочется.

— Или нужно найти нечто такое, чтобы им стало совсем невыгодно, — усмехнулся Саншо собственной шутке.

Нужно, конечно нужно, кто бы спорил, только вот что?

Преклонив колени на специальную косую скамеечку, уперся локтями в узкую столешницу, сложил молитвенно ладони и навалился на них любом и носом. Так, по крайней мере, со стороны не видно, что я на самом деле делаю: сплю, молюсь или о Ленкиных прелестях мечтаю — успел, однако, соскучиться.

Как я устал за эти несколько минут под дубом. Ужаснах… Такого провала в моей жизни никогда еще не было. В прошлой жизни, я имею в виду. С моим-то опытом выступлений на разнообразных конференциях, симпозиумах и партсобраниях. Хоть бы, какая движуха была от этой сиятельной толпы трех Генеральных хунт Басконии, и то легче бы было, даже если бы тухлыми яйцами эти депутаты меня закидали. А то вообще никакой реакции на такого красивого меня. Действительно что ли к богу обратиться за помощью… Как там командир моего сына говорил на проводах моей кровиночки в Чечню? В окопах атеистов не бывает.

Снял корону, положил ее под руки между локтями. Тяжела ‘’шапка Мономаха’’ в прямом смысле. А уж в переносном…

Вот так вот досижу тут до мессы, недолго осталось. Потом мессу отсижу. ‘’Париж стоит мессы’’. Только мне не нужен Париж, больно грязный он город сейчас. Герника в этом отношении намного лучше. И даже стен не имеет — Отчий дуб ее защита.

Основной зал храма быстро наполнился людьми. Звуки шлепали под сводами нефа. Сзади накатывал обычный бубнёж рассаживающихся перед мероприятием людей.

И вот под сводами зазвенели первые латинские слова, призывающие добрых католиков к молитве.

Отец Жозеф и служка с серебряным колокольчиком. Колокольчик, судя по чистоте звука из Малина привезен. Малиновый звон.

Впрочем, пора осенять себя крестным знаменем, а потом можно немного расслабиться, хоть на время. Пока окружающие сосредоточены на собственном спасении и не сканируют меня.

Рядом что-то бормотал про себя в молитвенно сложенные ладони дон Саншо. Ему тоже от бога что-то надо. Каждому их сидящих здесь что-то от бога нужно. И в отличие от меня они действительно в него веруют. Как и в действенную силу молитвы.

Вздохнул я и припомнил застольный допрос святых отцов в доме викария.