Александр Маркьянов - Сожженные мосты

Собака не унималась…

— Да привязан… ланац… цепь сам ковал… проходите…

Внутри пристроя оказалась кузнечная мастерская, прилично обставленная но грязноватая. В очаге бесился раздуваемый огонь, мерно стучал мотор генератора, дающего сжатый воздух для кузнечного очага и для пневматического молота. Но пневматический молот стоял без дела — а вместо него Радован использовал обычную большую наковальню. Около наковальни стоял настоящий богатырь, чем то неуловимо похожий на Радована, только по виду лет двадцати, здоровенный, тоже весь грязный и раскрасневшийся от огня. В руках он держал большую, увесистую кувалду.

— Добри дан, рус… — пробасил он.

— То син… сын мойе. Славомир звать. Он, как и я, ковач… кузнец.

— У нас на Дону «коваль» говорят — заметил сотник.

— Почти как у нас…

Рука у молодого серба была сильной и мозолистой.

— Промысел держите… хорошо…

— Промысел хорошо… — согласился серб — куем помалу… оградку кому… крест скуем если надо…недавно ограду с розами ковали… уметь надо.

— Оружие, я смотрю, тоже куете — сказал сотник без всякой задней мысли, смотря на сложенные, на полках у стены готовые изделия.

— Оружие тоже… серб без оружия не серб…

Сотник внимательно посмотрел на Радована.

— Да брось, друже… Мне без разницы, ножи да сабли куешь — куй. Дело нужное. Лучше чем поляки… у каждого дом почище твоего и нигде не работают… верней кто работает по ночам, а кто уже на каторге сидит. За работу за эту, которую они по ночам справляют. Так что — работай. И оружие мне твое тоже… интереса нет, пока оно по нам не стреляет. Надо пулемет — пусть пулемет у тебя будет.

— Хвала тебе за слова добрые, пан коммандер… На обед останешься?

— Останусь — кивнул сотник — подневалим, потом и поговорим…

На стол собрали быстро, еда была простая, без изысков — картошка, мясо, кислое молоко с накрошенным хлебом и зеленью. Собрались все, даже Божедар прибежал с дежурства. Была и Драганка — готовила она. Без камуфляжа и снайперской накидки она смотрелась куда лучше — как обычная девчонка, которой только минуло восемнадцать…

Перед едой помолились — сербы читали свою молитву, сотник свою. В конце концов — молитва то одна только язык разный…

Подневали, перекрестились перед трапезой на образа. Негромко играла музыка, звучали непонятные слова песни — про «чету» и какого-то там «комитача» — но музыка хорошая, напевная, сотник даже кое-что из слов запомнил. Потом Божедар на пост убежал, Драганка по хозяйству закрутилась, Славомир в кузню пошел. И остался сотник с главой семейства и командиром сербской четы за столом один…

— Погутарим? — свойски спросил сотник.

— Поговорить то поговорим… только вот что я… сказать хочу… пан коммандер. Ты за своего казака… Чебак его кличут… чего доброго за него сказать можешь? Или недоброго?

Сотник пожал плечами.

— А в чем интерес имеешь?

— Да Драганка моя с ним… Боюсь я за нее, без матери растет…

Велехов вздохнул.

— Чего скажу… Казак гарный, у меня других и нет. Действительную с честью отслужил. Курень на Дону хороший, род знатный, семья большая. Два брата у него, старший и младший. Отец в армии остался служить, полковник от артиллерии. Старший брат действительную служит, в морской пехоте, младший в том году пойдет. Выпорю я Чебака, вот те крест на Круге выпорю. Упреждал добром — не ходи в самоволки.

Серб довольно кивнул, видимо характеристика потенциального зятя его очень даже устроила. Оно так и должно быть, породниться с казаками — большая честь.

— Так дело молодое…

— Не только молодое — но и служивое. Порядок должен быть. Ежели службу ломаешь — так и ломай, а не по самоволкам бегай…

— То есть так… — согласился серб.

Наступила тишина — неловкая, когда тема разговора исчерпана, обе стороны знают, о чем они хотят поговорить, и не знают, как перейти к этому разговору.

— Ты вот что Радован… — нарушил молчание сотник — я за твою беду знаю, понимать — понимаю. Помощь мне нужна — ты местный, всех здесь знаешь. А я — как кутенок слепой. А ведь беда грядет…

— Беда грядет — согласился серб — а понимать… Мало кто это понимает, пан коммандер… И вы, русы — тоже не понимаете, хоть и помогаете нам… Нет на свете людей, кто бы это все понимал…

Белград сражался. Он сражался уже седьмые сутки, когда шансов не было никаких, и из пяти его защитников уже убиты были четверо — но он все равно сражался. Потому что по иному было — никак. Потому что в этом городе жили сербы.

Говоря об истории Сербии надо отметить, что это история борьбы. История угнетений. История поражений, которые не сломили, а только укрепили волю народа. Мало какой народ можно сравнить с сербским, если считать долю страданий, выпавших сербскому народу.

Начиная с двадцать восьмого июня 1389 года, и на протяжении пятисот лет Сербия находилась под игом осман — людей чужой веры и чужой земли. Некогда единое сообщество южных славян — все они до поражения на Косовом поле считали себя славянами и православными — раскололось. За пятьсот лет унижений и издевательств — Европа не пришла на помощь, не изгнала мусульман с европейской и христианской земли не предприняла крестовый поход, хотя христиан резали под боком — единый народ раскололся. Кто-то так и остался православным — сербом. Кто-то попал под влияние католичества — Римская католическая церковь проводила активную подрывную (но не военную!) компанию против османского владычества — этих стали называть хорватами. Кто-то принял чужую веру, и стоит ли осуждать их за это? За пятьсот лет беспросветного ига, когда не остается веры и надежды — сломаться может любой.

Одно иго сменилось другим — вырвавшись из состава Оттоманской Империи, Сербия попала под власть и влияние австро-венгерской. Австрия сама была больна и больна давно — но авторитет венских кесарей был столь велик, что никто не смел посягнуть на ее владения.

Стоит ли удивляться тому, что в сербском народе, вынужденном больше пятисот лет бороться за свободу от угнетения возникли тайные организации, причем тогда когда этого не было почти нигде. Еще в конце девятнадцатого века возникла и оформилась основная сербская террористическая организация «Черная рука». Костяк ее составили армейские офицеры, а возглавил ее поручик Драгутин Дмитриевич. У всех заговорщиков были клички, дали кличку и ему — Апис.