И Намор - В третью стражу [СИ]
А в Европе, а в мире... Там, собственно, все как всегда. И коли уж, намылились "решать", значит, будем решать. "Немецким вопросом" занялась Лига Наций, на которую Берлин уже который год плевал отовсюду откуда мог, следовательно, и скорого решения ожидать не приходилось. Пока суд да дело, в Судетах оставалось введенное чехами еще в конце февраля военное положение, а в Германии – национальная истерия, и так уже доведенная до высокого градуса, теперь едва не перекипала через край. Но, увы, силовое решение проблемы никак не проходило. Неудача с ремилитаризацией Рейнской области и последовавшая за этим мобилизация французской и бельгийской армий показала опасность – пусть временную – бряцания отсутствующим оружием. Возможно, окажись чехи и немцы один на один, Гитлер бы решился, хотя чехословацкая армия образца 1936 года и была одной из лучших в Европе. Во всяком случае, по техническому оснащению наверняка. Однако не было печали так СССР неожиданно – или, напротив, вполне ожидаемо – занял в данном вопросе весьма жесткую позицию, и новое правительство Франции – в свете февральского покушения в Париже – подыграло русским[297]. А лезть на рожон в такой ситуации не мог себе позволить никто, тем более лидер только-только встающей на ноги Германии. Нет, если рассуждать здраво, ничего еще, там, в Чехии, не кончилось. Возможно, все только начиналось, однако это была уже совсем другая – альтернативная, выражаясь языком будущего – история, и куда вывезет эта "кривая" не знал уже никто.
А между тем, то, чем занимался Баст, на поверку оказалось еще одним оригинальным опытом. Штурмбанфюрер Шаунбург занимался "разжиганием войны". Возможно, Гейдрих совсем не зря послал его партизанить в Судеты, поскольку сразу после Чехословакии, выполнив пару простеньких поручений шефа, Баст вплотную занялся подготовкой военного переворота в Испании. И оставалось надеяться, что редкие его сообщения, уходившие в "Париж, до востребования", дошли до адресатов, и друзья знают, где он и чем занят, а значит, и господин товарищ Штейнбрюк получил очередное заказное блюдо для ума. И хорошо, если так. Ведь думать не вредно, не так ли?
* * *Всякое в жизни случается. Если бы специально искали – не нашли бы. А тут настоящий "рояль в кустах", подлинный "бог из машины"... Случай? Судьба? Голова шла кругом — "синдром попаданчества", как назвал это состояние Олег – в крови алкоголь и феромоны — "Или гормоны?" — неважно, Важно что тебе снова двадцать и рядом интересный мужчина, а вокруг необыкновенно красивый, просто сказочный город. Чудесный день. Дивный вечер. И томение тела в предвкушении волшебной ночи. А то, что волшебства не состоялось, так в том сама, в сущности, и виновата, но ... не все прошлое осталось в будущем... А вот вечером... Какая сила затащила их тем вечером именно в ту каварню? Неужели в Праге мало кабаков?! Но то ли добрый ангел пролетел, то ли "кривая повезла", но они пришли туда, куда надо, тогда, когда следует, и сделали что-то такое, чего в "здравом уме" делать никогда не стали бы.
Татьяна возвращалась памятью к событиям того дня и не переставала удивляться. День, как показали дальнейшие события, оказался вполне себе судьбоносным. Олег "убрал" Генлейна... а она – и снова же из-за Ицковича – спела вечером "Парижское танго". А Рамсфельд услышал и впечатлился настолько, что оставил им свою визитку. То есть, одного этого было бы достаточно, чтобы назвать ее – вернее, Олега – везунчиком.
"Нет, неточное слово... счастливец, удачник, — сын удачи – точнее".
Это Ицкович рассказал как-то, что удачливых людей называют на иврите "бар мазаль", и в вольном переводе это означает "хозяин, сын или кто-то там, приходящийся кем-то там самой удаче". Вот и попробуйте сказать "нет"! Ведь Рамсфельд-то не просто антрепренер, а однин из крупных и наиболее успешных немецких антрепренеров не евреев. И он, "великий" Рамсфельд, попасть под опеку которого мечтали многие знаменитости, буквально влюбился в Таню, и хотя, видит бог, услышал в ее исполнении всего одну, пусть и очень хорошую, песню, — решил что у нее большое будущее. Что тут сыграло? Охватившее ее настроение, эмоции, гормоны-феромоны бурлящие в крови, выплеснулись в танго?
Виктор позвонил немцу, и тот примчался в Париж. Недели не прошло, как он уже сидел в зале парижского варьете и "смотрел" Таню "в действии". В отличие от пары весьма импульсивных коллег-французов "рассматривавших проблему" вместе с ним, Курт Рамсфельд на этот раз был совершенно неэмоционален. Напротив, он был даже несколько сумрачен – что свойственно, как говорят, тевтонскому гению, но, тем не менее, выкурил длинную сигару и выпил три или четыре рюмки коньяка пока Татьяна и Виктор прогоняли свой репертуар.
— Ну, что ж, — сказал Рамсфельд, когда все закончилось. — Я не ошибся. — Улыбка тронула его полные губы, встопорщив совсем по-кошачьи маленькие усики. — И это очень приятно. Вы, фройлен, очень хороши. Если позволите мне выразить то, что я чувствую. Вы настоящая дива, хотя над этим еще следует поработать. Однако это настоящий сюрприз, какой у вас замечательный автор слов и музыки. Экселенс! Я снимаю перед вами шляпу, герр Лежён! Вы маэстро! Вы...
— Благодарю вас, герр Рамсфельд! — Вежливо поклонился немцу Федорчук. — Но я чужд публичности, да и работал над песнями не один. Поэтому автором слов и музыки у нас будет кто-нибудь другой.
— Кто? — Рамсфельд умел не только восхищаться, работать он умел тоже.
— Ну, скажем... Раймон Поль. — Предложил Виктор и, наконец, с видимым удовольствием закурил. — Как вам такое имя?
— Раймон Поль, — повторил за Виктором антрепренер с таким выражением, словно пробовал псевдоним на вкус. — Раймон Поль... А знаете, герр Лежён, совсем неплохо! Даже, я бы сказал, хорошо. Раймон Поль! Вполне!
И завертелось. Уже через три дня Таня появилась в программе одного из варьете Монмартра. Еще через день в другом – на бульваре Клиши, а через неделю выступала уже в трех варьете, и на ее выступление с "Парижским танго" и "Желтыми листьями" зашел – как бы невзначай – директор "Мулен Руж" и несколько серьезных господ из Латинского квартала. Успех был феерический, но антрепренер не собирался довольствоваться малым.
— Летом Олимпиада, — веско сказал он и еще более веско качнул тяжелым подбородком.
Но это означало, что времени у них в обрез, и "раскручивать" Татьяну нужно так быстро, как только можно.
Рамсфельд задействовал все свои знакомства в Париже, а их у него оказалось совсем немало, и госпожа Виктория Фар стремительно ворвалась в артистический мир Парижа. Псевдоним для Татьяны предложил Федорчук, когда антрепренер указал на то что нужно звучное имя, Виктор сразу же сказал: "Виктория" — Татьяна даже вздрогнула и взглянув на невозмутимое лицо Федорчука, заподзрила что это не последний сюрприз... Но даже эта "стремительность" прорыва на ведущие площадки была, в сущности, топтанием на месте. Все было не то, не так и слишком медленно. Даже радио ничего в судьбе певицы не решало. Оно здесь было еще совсем не тем, чем станет когда-нибудь потом, лет эдак через тридцать. Немного денег и пара приглашений на выступления Виктории, и вот уже три песни Раймонда Поля в исполнении Виктории Фар звучат в эфире. В живом эфире, разумеется, а не в записи. Зато, в "прайм тайм", что не мало, но, к сожалению, и не так много, как будет в золотые дни радио. И все-таки "лиха беда – начало". Она пела на радио, она выходила на лучшие сцены Монмартра и бульвара Клиши. А затем в кабаре близ площади Пигаль, где Таня выступала в этот вечер, возник высокий худощавый мужчина, на которого с интересом поглядывали многие из присутствующих. Мужчина был немолод, но все еще хорош собой. И... да! В нем было нечто, что отличает настоящего человека искусства от дешевки, рядящейся в чужое платье.