Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Вы лжец и шулер, — сказал Кроуфорд.

— А вы, майор, пьяны, как свинья — ответил Дюваль. — Что делает ваши слова наполовину простительными. Я даю вам возможность взять их назад.

— Я не возьму назад ни слова!

Графин полетел вперед. Он не долетел: Тео Бэйярд, сообразительный, как все рыжие, поймал чью-то руку, кто-то повис на плечах Кроуфорда, двое бросились к Дювалю, и на секунду комната превратилась в свалку, где мелькали рукава, бакенбарды и опрокинутые бокалы. Бурбон текстом расплылся по сукну. Кто-то кричал «Господа! Господа!» тем голосом, каким призывают к порядку лошадей, уже понёсших. Моё тело среагировало само: шагнуло назад, к стене, подальше от чужих локтей. Аудитор одобрил.

Кроуфорда оттащили. Дюваль остался на месте, поправил манжету, стряхнул с рукава каплю бурбона и сказал в наступившей вдруг тишине, отчётливо и ровно, глядя противнику в лицо:

— Майор Кроуфорд. Вы оскорбили меня в присутствии джентльменов. Мои секунданты навестят вас завтра утром.

И положил на сукно визитную карточку. Аккуратно, ребром, как кладут козырного туза. Никто не пошевелился. Слово было произнесено, и назад его не возьмёшь: это знали все в комнате, включая тех, кому хотелось бы этого не знать. В дверях возник полковник Гартридж. Он услышал последние слова, я понял это по его лицу, которое за секунду прошло путь от весёлого румянца до цвета спелой сливы. Он стоял, тяжело дыша, с сигарой, забытой в кулаке, и смотрел на карточку, лежавшую на зелёном сукне его собственной бильярдной.

— В моём доме, — сказал он глухо. — На моём приёме. Под моей крышей.

— Прошу прощения, полковник, — сказал Дюваль, склонив голову ровно настолько, насколько требовал этикет. — Оскорбление было нанесено не мной.

Гартридж сжал челюсти, усы его встопорщились, он, судя по всему, готов был произнести речь, способную сдвинуть с места кирпичные стены, о гостеприимстве, о законах Джорджии, об идиотах, которые не умеют пить. Но вызов был сделан при свидетелях, по всем правилам, и вмешаться значило оскорбить обоих. Полковник знал кодекс лучше, чем Библию, и потому не сказал ничего. Только шумно выдохнул и развернулся к двери, бросив через плечо:

— Утром, значит. За городом. И чтобы ни одна дама не узнала раньше времени.

— Сейчас, — сказал Кроуфорд.

Он произнёс это хрипло, глядя на визитную карточку, и в бильярдной снова стало тихо. Кто-то поставил бокал так осторожно, будто боялся разбудить.

— Простите? — переспросил Дюваль.

— Я сказал, сейчас. Не утром. К утру у меня остынет голова, у вас найдутся аргументы, у полковника сыщутся жёны и законы. — Майор ткнул пальцем в сторону окна. — Во дворе конюшня, за ней пустырь, луны хватит. Пистолеты у Гартриджа висят над камином, я видел.

— Вы пьяны, майор, — повторил Дюваль, уже без всякой вежливости.

— В точку. И потому не промахнусь, потому что мне нечего терять.

Это было чудовищно, глупо и совершенно по правилам. Оскорблённый назначил условия, а вызванный, если он джентльмен, отказаться не мог. Дюваль побледнел, но кивнул:

— Как угодно. Секунданты.

Дальше всё пошло так быстро, что я едва успевал следить. Бэйярд, у которого от возбуждения горели уши, вызвался секундантом к Дювалю. Прайс, проклиная всё на свете шёпотом, к Кроуфорду. Кто-то снял со стены футляр с дуэльными пистолетами: гартриджевскими с полированными стволами. Кто-то догадался послать за врачом, и через две минуты в бильярдную вошёл невысокий человек в чёрном сюртуке, с саквояжем и усталым, умным лицом: лет тридцати пяти, с тёмными волосами и лёгким иностранным акцентом. Он оглядел комнату, оглядел пистолеты и сказал только: «Господи помилуй. Опять».

Мы вышли во двор гурьбой, как выходят из театра, и никто не разговаривал. Ночь стояла тёплая, безветренная. Над конюшней висела бледная луна, пустырь за ней серебрился росой, и в этом свете лица казались восковыми. Я держался в стороне, у забора, рядом с врачом, потому что тело отказывалось идти дальше.

Секунданты отмерили двадцать шагов. Прайс воткнул в землю трость, Тео положил на землю шляпу. Заряжали пистолеты при свете фонаря, торопливо и молча.

Когда всё было готово, из темноты, тяжело ступая, вышел полковник Гартридж. Он шёл через пустырь, не глядя под ноги, багровый, без сюртука, с сигарой, давно погасшей в кулаке. Его никто не звал, но никто и не удивился: хозяин дома, на чьей земле должна пролиться кровь, обязан сделать последнюю попытку. Так требовал кодекс, и он знал его лучше Библии.

Он встал между противниками, лицом к обоим, и заговорил негромко, без прежнего грома:

— Эйбрам. Лукас. Послушайте старика. Просто, как друга, и согласно кодексу, разумеется, тупые вы бараны.

Ни один не шевельнулся.

— Эйбрам, я держал твоего мальчика над купелью в Бофорте. Я обещал Богу и твоей жене, что в случае чего не оставлю его сиротой. Ты хочешь, чтобы мне пришлось держать слово? — Он повернулся. — Лукас, я стоял рядом с тобой на твоей свадьбе и пил за твою жену. Она сейчас спит беременная в трёх кварталах отсюда и ждёт тебя к завтраку. Ты хочешь, чтобы я объяснял ей, почему ты не пришёл?

Голос его дрогнул на последнем слове, и по тому, как дёрнулась щека под седой бакенбардой, я понял, что говорит он всерьёз, от сердца, и что просит их не как хозяин, а как человек, у которого на глазах готовятся убить двоих его близких.

— Это всего лишь карты, — сказал он совсем тихо. — Это всего лишь бурбон и дурные слова. Пожмите друг другу руки, господа, и я велю принести шампанского.

Тишина длилась долго. Кроуфорд смотрел в землю, тяжело дыша, и на миг мне показалось, что в нём что-то дрогнет. Дюваль стоял прямо, бледный, с пистолетом, опущенным к бедру.

— Я не могу, полковник, — сказал Дюваль наконец. — Слова произнесены при свидетелях. Если он возьмёт их назад, я протяну руку.

— Не возьму, — глухо ответил Кроуфорд.

Гартридж закрыл глаза. Постоял секунду, будто хотел сказать что-то ещё, потом коротко кивнул, отступил к забору и встал рядом с нами, старый, ссутулившийся, внезапно постаревший на десять лет.

— Тогда, господа, — сказал он, не открывая глаз, — да простит вас Бог. Начинайте.

— Господа, — сказал Тео сорванным голосом. — Я скажу «раз, два, три». После «три» можете стрелять. Не раньше.

Противники встали друг напротив друга. Дюваль стоял боком, вытянув руку, спокойный, как на портрете. Кроуфорд лицом, тяжело, широко расставив ноги. Врач рядом со мной стоял, скрестив руки, и я заметил, что он смотрит не на