Для тебя бессмертный - Сим Симович

Врезался в толпу сарацин. Руками. Зубами.

Солдаты Ричарда, стоящие в тылу, опустили мечи. Они смотрели, как один человек (человек ли?) разрывает строй врага голыми руками.

Вот он схватил мамлюка за ногу и, раскрутив как дубину, сбил троих.

Вот впился зубами в открытое горло врага, вырывая кусок плоти. Кровь фонтаном ударила ему в лицо, но он даже не вытерся. Он проглотил.

Это было… грязно. Животно. Тошнотворно.

Христианские воины привыкли к крови. Но к такой дикости — нет.

— Господи Иисусе… — прошептал ветеран-арбалетчик, крестясь дрожащей рукой. — Что это?

— Это ад, — ответил кто-то рядом. — Мы выпустили ад.

Мамлюки дрогнули. Их фанатизм разбился о животный ужас. Сражаться с рыцарем — честь. Сражаться с гулем, пожирающим плоть, — проклятие.

Они побежали. Бросая оружие, они бежали прочь от площади, от дворца, от синеглазого кошмара.

Виктор остался стоять в центре круга из трупов.

Тяжелое дыхание. Плечи вздымаются и опадают. Пар валит от тела, окутывая фигуру туманом.

Он медленно повернулся к своим. К строю защитников дворца.

Шаг в их сторону.

Строй… попятился.

Люди, которые только что стояли насмерть против армии, сделали шаг назад перед одним своим.

— Не подходи, — крикнул де Сабле. Голос барона, обычно стальной, дал петуха. Он выставил меч перед собой.

Виктор остановился. Склонил голову набок. Хруст позвонков.

Он смотрел на них. На гербы с крестами. На львов.

Память подбрасывала картинки: Ричард, дворец, клятва.

«Пёс».

Они называли его псом. Теперь они боялись пса.

Губы Виктора дернулись. То ли в ухмылке, то ли в судороге.

— Трусы, — прошелестело слово.

Он сплюнул кусок чужой плоти на брусчатку.

Развернулся спиной к строю. Презрительно. Открыто.

Ему здесь нечего было делать. Здесь пахло страхом. А ему нужен был запах крови.

Впереди, у горящих конюшен, снова слышались крики врагов.

Виктор двинулся туда.

За спиной, среди солдат Ричарда, повисла тишина. Никто не позвал его. Никто не сказал «спасибо».

Они смотрели ему вслед с ужасом и облегчением.

— Он больше не наш, — тихо сказал де Сабле, опуская меч. — Запомните этот день. Сегодня мы видели, как умирает душа.

Виктор уходил в дым. Одинокий волк, изгнанный из стаи, потому что стал слишком страшным даже для хищников.

Рассвет над Акрой вставал не золотым и не розовым. Он был серым. Солнце, пробиваясь сквозь плотную завесу дыма, висевшую над городом, напоминало гноящийся глаз мертвеца. Свет падал на руины тускло, безжизненно, лишая мир теней и глубины. Все стало плоским, монохромным, нарисованным углем и запекшейся охрой.

Тишина.

Больше не было криков. Не было звона стали. Не было рева огня — пожары, пожрав всё, до чего смогли дотянуться, стихли, оставив после себя лишь тлеющие угли и черные остовы зданий.

Город умер. Осталась только оболочка.

В тупике, образованном двумя рухнувшими стенами и грудой обгоревших балок, возвышался холм. Неестественный. Бугристый. Разноцветный, но цвета эти были грязными: бурый, черный, грязно-желтый.

Это были тела.

Мамлюки. Элита султана. Мародеры. Десятки людей, нашедших свой конец в этом каменном мешке. Они лежали вповалку, переплетенные в гротескном объятии смерти. Сломанные конечности торчали под неестественными углами. Расколотые шлемы валялись в лужах черной, загустевшей жижи.

На вершине этого кургана сидел Человек.

Или то, что от него осталось.

Виктор не шевелился. Он сидел, поджав одну ногу под себя, другая свисала вниз, носком сапога касаясь плеча мертвеца. Спина сгорблена. Голова опущена. Руки покоились на коленях.

Он был частью этого пейзажа. Сливался с ним.

Гамбезон превратился в лохмотья, пропитанные кровью настолько, что ткань стала жесткой, как дерево. Кольчуга на груди разорвана, звенья висели рваной бахромой. Кожа… кожи почти не было видно. Сплошная корка. Смесь сажи, пепла, пыли и крови. Слой за слоем. Лакировка войны.

Волосы, когда-то цвета соломы, теперь слиплись в черные, жесткие сосульки. С них, медленно, с интервалом в вечность, капало. Кап. Кап. Темные капли падали на мертвую руку мамлюка, лежащего ниже.

Виктор не спал. И не бодрствовал.

Он находился в точке ноль. В состоянии абсолютного выгорания.

Зверь, бушевавший внутри всю ночь, сожрал всё. Эмоции. Память. Человечность. И, наконец, энергию. Топливо кончилось. Реактор заглох.

Синее свечение в глазах погасло. Tapetum lucidum скрылся, оставив радужку тусклой, выцветшей, похожей на битый лед. Взгляд был направлен в одну точку. В никуда.

Вокруг начиналась жизнь после смерти.

Первыми появились мухи. Жирные, зеленые, жужжащие. Они садились на открытые раны, на лица мертвецов, на руки Виктора. Он не сгонял их. Кожа потеряла чувствительность. Нервные окончания, перегоревшие от перегрузки, молчали.

Затем — птицы.

Ворон сел на балку, торчащую из руин. Каркнул. Склонил голову набок, разглядывая гору мяса. Еда. Много еды. Пир на весь мир.

Птица спланировала вниз. Села на шлем убитого сотника. Клюнула глаз.

Звук удара клюва о кость. Тук.

Виктор медленно моргнул. Веки двигались с трудом, склеенные засохшей сукровицей.

В его правой руке, огромной, распухшей, с разбитыми в мясо костяшками, был зажат предмет. Лента…

Пальцы Виктора дрогнули. Началось движение. Мелкая моторика, дающаяся с трудом.

Большой палец начал тереть. Медленно. С нажимом. Счищая кровь.

Шорк. Шорк.

Грязь не поддавалась. Она въелась в узор.

Виктор поднес к лицу. Глаза сфокусировались на предмете.

Память попыталась