Стивен Кинг - 11.22.63

Я немного расслабился.

— Элли говорит, что она почти уверена, что вы ничего не знаете об «Кендлвудских Бунгало», которые находятся сразу за Килином. Она не считает, что сама имеет право вам об этом рассказывать, и попросила сделать это меня.

— «Кендлвудские Бунгало»?

— Я часто возил туда Мими субботними вечерами. — Он вертел свою кофейную чашку в ладонях, которые теперь казались какими-то слишком большими для его тела. — Той местностью руководят двое бывших школьных учителей, из Арканзаса или из Алабамы. Из какого-то из тех штатов на А, во всяком случае. Пенсионеры, мужчины, если вы понимаете, что я имею ввиду.

— Кажется, я догадываюсь, да.

— Они приятные ребята, деликатно малоразговорчивые относительно отношений между ними самими, а также относительно взаимоотношений некоторых их гостей. — Он поднял глаза от чашки. Немного покрасневший, но все равно с улыбкой. — Это не то заведение, где простыни не успевают остывать, если вы об этом подумали. Далеко от чего-то подобного. Хорошие комнаты, умеренные цены, а дальше по дороге небольшой ресторан с сельскими блюдами и счетами. Девушке иногда нужно место наподобие такого. Да и мужчине, наверное, тоже. Где бы их ничто не заставляло торопиться. И чтобы не чувствовать себя дешевками.

— Благодарю вас, — произнес я.

— Не за что. Мы с Мими провели немало приятных вечеров в Кендлвуде. Иногда просто смотрели телевизор, в пижамах, а потом ложились спать, но и это может быть не хуже всего другого, когда достигаешь соответствующего возраста. — Он грустно улыбнулся. — Или почти не хуже. Мы засыпали под пение сверчков. А иногда мог завыть койот, очень далеко, там, в шалфейных кустарниках. Ну, на луну, понимаете. Они на самом деле так делают. Воют на луну.

С неспешностью старого человека он достал из заднего кармана платочек и вытер себе щеки.

Я протянул ему руку, и Дик крепко ее пожал.

— Вы нравились ей, хотя она никак не могла вычислить, что вы за тип. Говорила, что вы ей напоминаете какое-то приведение, как их показывали в старых фильмах тридцатых годов. «Он яркий и сияющий, но не полностью здесь», — так она говорила.

— Я не призрак, — возразил я. — Обещаю вам.

Он улыбнулся.

— Нет? Я наконец-то сподобился проверить ваши рекомендации. Это было после того, как вы уже поработали некоторое время у нас на подмене и так прекрасно поставили ту пьесу. С теми, что из школьного округа Сарасоты, все вполне нормально, а вот дальше… — Он помотал головой, пока что не теряя улыбки. — А та ваша бумажка из какой-то фабрики дипломов в Оклахоме…

Я прокашлялся, тем не менее, без толку. Ни слова выговорить не мог.

— И что это для меня значит, спросите вы? Немного. Были времена в этой части мира, когда мужчина мог въехать в город с несколькими книжками в седельных сумках, очками на носу и галстуком на шее и стать директором школы и оставаться им в течение двадцати лет. И было это не так уж и давно. Вы замечательный, к черту, учитель. Дети это понимают, я это понимаю, и Мими также это понимала. А для меня это очень много значит.

— А Эллен знает, что я сфабриковал кое-какие документы?

Так как Эллен Докерти исполняла обязанности директора, а когда в январе соберется школьный совет, ее утвердят в этой должности полностью. Других кандидатур не было.

— Нет, и не узнает. Не от меня, по крайней мере. Мне кажется, ей этого не следует знать. — Он встал. — Но есть один человек, который должен знать правду о том, где вы были и что делали, и человек этот небезызвестная нам леди библиотекарша. Если у вас с ней это серьезно, то есть. А серьезно ли?

— Да, — ответил я, и Дик кивнул так, словно это решало все.

Хотелось мне, чтобы так это и было.

Благодаря Дику Симонсу Сэйди, в конце концов, узнала, что это такое — заниматься любовью после заката солнца. Когда я спросил у нее, как ей это, она ответила, что чудесно.

— Но еще больше я заведомо предвкушаю, как проснусь утром рядом с тобой. Ты слышишь ветер?

Конечно. Тот ухал филином под карнизами.

— Тебе от этих звуков делается спокойнее?

— Да.

— Я сейчас кое-что скажу, у меня есть надежда, что ты из-за этого не испытаешь неудобство.

— Скажи.

— Мне кажется, я в тебя влюбилась. Возможно, это просто секс. Я слышала, что люди часто так ошибаются, но не думаю.

— Сэйди?

— Да? — она старалась улыбнуться, но выглядела оробевшей.

— Я тебя тоже люблю. И тут нет ни «может», ни ошибки.

— Слава Богу, — произнесла она и прижалась еще теснее.

Во время нашего второго визита в «Кендлвудские Бунгало» она готова была говорить о Джонни Клейтоне. «Только выключи свет, хорошо?»

Я сделал, как она просила. Пока рассказывала, она выкурила три сигареты. Под конец она уже рыдала, хотя, вероятно, не из-за болезненных воспоминаний, а скорее от неловкости. Для большинства из нас, я думаю, легче признать, что мы делали что-то плохо, чем то, что где-то мы оказались дураками. Нет, с ней было не совсем так. Целый мир отличий пролегает между глупостью и наивностью и, как и большинство добропорядочных девушек среднего класса, которые вступали в период зрелости в сороковых-пятидесятых годах, Сэйди не знала почти ничего о сексе. Она сказала, что фактически ни раза не видела пениса, пока не посмотрела на мой. Как-то, мельком ей приоткрывался пенис Джонни, но, как она рассказала, если муж замечал ее направленный туда взгляд, он хватал ее за лицо и отворачивал его с такой цепкостью, что всего-лишь какое-то мгновение оставалось до боли.

— Но это всегда было мучительно оскорбительно, — сказала она. — Ты понимаешь?

Джон Клейтон походил из обычной религиозной семьи, ничего фанатичного за ними не усматривалось. Был милым, здравомыслящим и внимательным. Не чемпион мира по чувству юмора (почти совсем его не было, если точнее), но, как казалось, он боготворил Сэйди. Ее родители боготворили его. Клер Данхилл была особенно без ума от Джонни Клейтона. Ну и, конечно, он был выше Сэйди, даже когда она обувала что-то на каблуках. После долгих лет насмешек над ней, цаплей, это был важный фактор.

— Единственная вещь, которая меня беспокоила перед замужеством, это его навязчивая аккуратность, — сказала Сэйди. — Все его книжки стояли в азбучном порядке, и если какую-то случалось переставить, он очень расстраивался. Он нервничал, если хоть одна из них была взята с полки — это чувствовалось, возникало напряжение. Он брился трижды на день и все время мыл себе руки. Если кто-то с ним поручкается, он извиняется и быстрей бежит в ванну, чтобы как можно скорее их помыть.