Оторва. Книга 10 - Ортензия

И на всякий случай он взял в руки одну баночку с красной икрой.

— Это я купила, — призналась я, чтобы у него тик не начался (было ведь уже подобное), — в магазине для Героев СССР.

— Вот чёрт, — пробубнил он невнятно, — а я сижу и понять не могу, что происходит. Ну давай тогда, сделай бутерброды. А я пойду бутылку достану и стопочки.

Мда. Икра вообще-то под водочку хороша. Балык — вообще не в тему, а хороший коньяк в закуске не нуждается. Тем более что там пить? Их четверо, по стопарику бахнут — и всего делов.

— Какие бутерброды? — поинтересовалась я, — под коньяк? Кто под коньяк бутерброды ест, да ещё и с рыбой? Вот коробка шоколадных конфет есть. Можно лимон с сахаром. Это ведь не водка.

Илья Спиридонович замер на пороге кухни и уставился на меня.

Я кашлянула.

— В журнале работница прочитала, — попыталась я выкрутиться, — там обсуждали, что хорошо идёт под коньяк.

Только этот журнал и пришёл в голову. Видела его на витрине «Союзпечати». А что там вообще обсуждали, я была без понятия, так как никогда не заглядывала в него. Но может, и о коньяке шла речь.

— В журнале работница? — с недоверием произнёс Илья Спиридонович, — не знал, что женщины любят поговорить о коньяке. Ну ладно, давай лимон. Под шоколад я сомневаюсь, что его можно пить.

Захотелось сказать, что очень даже можно. Ещё как можно! Самое то! Но взгляд Ильи Спиридоновича мне не понравился, и я полезла в холодильник за лимоном.

На всякий случай на поднос поставила коробку конфет и не прогадала. Даже дядя Федя потянул себе две, и это до коньяка. Но и я ошиблась. Илья Спиридонович принёс две бутылки. Первую разлили по стопкам и моментально приговорили, а вот разлив по второй, принялись разглагольствовать.

Поздравлять меня, поднимая бокалы, желать долгих лет жизни, здоровья и прочую лабуду.

Все уже допили и перешли на закуску, а Илья Спиридонович продолжил говорить пафосные речи. Вспомнил отца Бурундуковой, каким он был замечательным человеком и как правильно воспитал свою любимую дочь. Ну а как он её любил, все, конечно, помнят.

Наконец ему удалось разглядеть, что он единственный, кто задерживает тару. Обвёл нас взглядом и, остановившись на Люсиной маме, сказал:

— Но если честно, Маша, ты меня напугала. Влетела с криком: «Ева — Герой Советского Союза!» Да ещё глаза горят, и вот, — он показал левой рукой размер глаз, — а это, между прочим, была прерогатива Евы сообщить, что она удостоилась такого высокого звания. Так то, — и он поднёс стопку ко рту.

— Так это из-за вчерашнего вечера, — пришёл на помощь жене Фёдор Аркадьевич. — А так-то мы и не знали. Вчера четверо милиционеров пришли к Еве, так она их мордой в пол положила, ну как в РОВД. Я когда заглянул: трое без сознания, а четвёртому она пистолетом грозит. Да ещё и выстрелила для острастки, чтоб, значит, не дёргался.

Надо же! Только недавно размышляла, что ухо, горло и нос имеют общие проходы, и вот — прямое доказательство.

Нет, через уши у Ильи Спиридоновича коньяк не пошёл. Вероятно, в силу возраста они имели пробки, а вот через нос ударили все мощные струи, как с брандспойта.

А нечего задерживать тару. За что Иван Грозный убил своего сына? Вот то-то же.

В комнате было душно. Возможно, из-за этого я и проснулась. Форточка была открыта, но, кажется, на улице даже листья на деревьях не шевелились, и потому стояла тишина. Или была рань несусветная, и нормальные люди всё ещё продолжали спать, ожидая, когда их потревожит будильник.

Четверг. Рабочий день, и если бы стрелки часов добрались до семи утра, то с улицы точно доносились бы какие-то звуки. Но нет, мёртвая тишина.

Я медленно побрела к двери, но едва потянула её на себя, как сразу услышала невнятный бубнёж. Надо же, забыла, что вчера вечером приехала мама Бурундуковой и привезла дядю Илью. И вот кто он мне? Отчим? Так они не расписаны. Просто дядя? Так он вроде, говоря казённым языком, — сожитель моей матери. В смысле, Бурундуковой. Тогда Ева ему — падчерица? Нет, падчерица — это неродная дочь одного из супругов.

Совсем запутавшись в определениях, я хотела уже шагнуть дальше, но разглядела своё отражение в трюмо. Вчера Илья Спиридонович его переставил, и теперь оно смотрело прямо на дверь моей комнаты.

В зеркале отражалась высокая, красивая, пышногрудая девушка. И совершенно голая. А голая потому, что я сплю без одежды, хотя давно нужно было пошить себе нечто сексуальное.

— Ильюша, я не понимаю, что происходит, — долетел до меня со стороны кухни голос Прасковьи Дмитриевны. — Она как вернулась с больницы, её словно подменили. Была такой тихоней, слова плохого от неё не услышишь, и вдруг. Сначала здесь попала в милицию, теперь вчера.

Я усмехнулась. Вспомнила тихую Еву: вино с горла, игры на гитаре, мастер спорта по конному спорту. Тихони до такого не доходят. Просто маскировалась, чтобы маму не расстраивать. И в школе у неё были не совсем положительные отношения, и Валера откуда-то приклеился к ней. И в больницу не случайно попала. А уж тем более склеила ласты весьма подозрительно.

— Паша, ну это и так понятно, — пробубнил Илья Спиридонович. — Переходный возраст, окончание девятого класса. Авария странная, сотрясение головного мозга. Всё одно к одному. Тут взрослые меняются, когда на них столько наваливается, а она совсем девочка.

— Совсем девочка, — чуть не плача, проговорила Прасковья Дмитриевна. — Эта совсем девочка, как ты говоришь, Герой Советского Союза. Как такое вообще может быть? Из-за того, что села в бензовоз? Как она в него вообще села, если он горел? Как она им управляла? Кто её научил?

Ну что ж, удачно я проснулась. Хоть нестерпимо хотелось пить, решила послушать беседу, чтобы знать, к чему придётся готовиться. Мама точно не успокоится, пока не вытянет, по своему разумению, всё до капельки. А у меня был запланирован поход на мебельную фабрику. И вовсе не из-за разбитого трюмо, хотя вероятнее всего, именно там можно было найти мастера, который бы всё исправил.

— Ева проснётся, мне самому хотелось бы с ней поговорить, — сказал Илья Спиридонович