Андрей Кивинов - Герои. Новая реальность (сборник)

– И почему, интересно, меня здесь никогда не принимают в расчет? – напряженным тоном поинтересовалась Барбара. – Раз натуральная блондинка, так что – непременно идиотка?

– Барби, куколка, вы прелесть, – рассеянно утешил ее Даллес. – Не дуйтесь. Штирлиц просто имел в виду, что вы, в некотором смысле, мертвая натуральная блондинка… Послушайте, господа! Кто-нибудь, объясните мне: разве бывает в природе такое место, где грань между живыми и неживыми отсутствует?

– Еще как бывает, – ухмыльнулся Клаус. – Дахау, например.

– Нет, мы вряд ли в концлагере, – усомнился Холтофф. – Что-то я здесь не вижу ни вышек, ни охраны с овчарками, ни бараков, ни проволоки – вообще ни черта я вокруг не вижу…

– Ну так сбегите отсюда, герр Холтофф, – фыркнул Клаус. – А? Чего? Не можете? А раз все равно не можете, то зачем охрана и вышки? Лично я думаю, что мы пока в чистилище. Там, наверху, еще, наверное, не решили, куда нас теперь – в ад или в рай. Как вам, пастор, такая версия? Принимается за основу?

– Эта гипотеза не лишена известных резонов, – тщательно подбирая слова, сообщил пастор. – В канонических богословских текстах нет четких описаний этого места, а визионерские фантазии великого Данте – только лишь литература. Другое дело, что наше совместное пребывание в чистилище, честно говоря, с трудом увязывается с известной теодицеей Лейбница, потому что…

– …Потому что Лейбницу посчастливилось не дожить до Кальтенбруннера! – звонко расхохотался физик Рунге. – Если бы Лейбница били по почкам в гестапо, он бы очень быстро усомнился в благости Бога… Извините меня, пастор, ни в коем случае не хочу обидеть персонально вас, но вы явно не в теме… «Ад», «рай», «чистилище» – смешно слушать. В ситуации, в которой мы оказались, гипотеза Бога и дьявола не работает. О чем вы спорите? Мы с вами не умерли и не живы. Мы вообще не люди…

– Молчи, морда жидовская! – заорал Кальтенбруннер. – Молчи, не порть настроение!.. Эй, есть тут хоть один арийский физик?

– Да вот хрен тебе, – ласково ответил Рунге. – Сам же знаешь прекрасно, что других физиков вокруг нету – только один я, внук еврейской бабушки. Ты вспомни, дружок, сколько раз уже искали – и какой результат? Нашли только одну алкоголичку, из Берна, да и та оказалась профессором математики, а не физики…

– А Плейшнер? – удивилась Барбара. – Он разве не профессор?

– Я, Барбара, профессор древней истории, – с удовольствием открестился Плейшнер. – К точным наукам отношения не имел и не имею. У меня в школе по физике всегда было «удовлетворительно».

– А у меня по истории было «отлично», – сказал Рунге. – В подвале гестапо история мне очень помогла. Когда мой следователь не бил меня по почкам, мы с ним обсуждали походы Фридриха Великого…

– Погодите, Рунге, – задумчиво произнес Штирлиц. – Что-то я в толк не возьму. Если мы, как вы считаете, не люди, то кто же мы?

– Не «кто», а «что», – бодро ответил Рунге. – Я давно это понял. Может быть, изначально мы и были людьми, не знаю, но сейчас мы – пучок электромагнитных импульсов. Мы записаны на одном диске и будем двигаться по кругу до тех пор, пока диск не износится. Тогда нас выбросят в помойное ведро и заменят новыми, точно такими же. Поймите же, друзья, – к тебе, Кальтенбруннер, это слово не относится, – здесь все ненастоящее. Ваши мундиры, моя арестантская роба, ваш коньяк, Штирлиц, ваше салями, генерал, и даже ваши пули, дорогой Гельмут, при всем уважении к их убойной силе… Вы когда-нибудь видели осциллограф? Хотя откуда вам его видеть… Словом, мы все – исчезающие следы на лучевой трубке.

Несколько мгновений вся пустота обдумывала слова физика.

– Любопытная теория, – вежливо проговорил наконец пастор. – Но не оригинальная. Все мы прошли через искус солипсизма…

– Да уж, Рунге, вы тут явно хватили через край, – сказал Штирлиц. – Я еще мог бы поверить, что Барбара – пучок электронов, но чтобы коньяк? Я отлично помню его вкус, и, уверяю вас, это очень хороший коньяк, разлитый во Франции. Знаете, как трудно в апреле 1945 года достать настоящий французский коньяк?

– Извините меня, Рунге, но ваши идеи – черт-те что, – добавила Кэт. – Мои дети просят есть, и это самые настоящие грудные дети, а никакие не электроны на трубке.

– Почему же тогда, Кэт, у вас все время разное число детей? – коварно поинтересовался физик. – То ребенок один, то два, то снова один. Вы никогда об этом не задумывались? А вы, Штирлиц, никогда не обращали внимания на цвет вашего мундира? Вас не удивляет, что в некоторых местах ваша униформа – черная, а в некоторых – она еще с каким-то сиреневым отливом? И почему у нас у всех такие странные лица? И почему у той бутылки, которой вы бьете Холтоффа, часть этикетки – цветная, а часть – серая?

– Вот именно! – сказал Клаус. – И главное, почему я никак не могу поесть сардин – вы же обещали, штандартенфюрер, целый ящик! Мне плевать, из чего сделаны эти консервы, из рыбы или из электронов, но вы мне обещали целый ящик!

– Я вам и сейчас обещаю, Клаус, – непроницаемым тоном произнес Штирлиц. – Я вам и дальше буду обещать. Хотя не понимаю, зачем вам, мертвому…

И в этот момент мир вернулся обратно – кабинет, шторы, два кресла, бутылка, рука Штирлица, затылок Холтоффа… И штандартенфюрер, размахнувшись, ударил гостя тяжелой граненой бутылкой по черепу, обтянутому редкими белесыми волосенками…

Дверь приоткрылась. В щель просунулась взъерошенная голова и спросила:

– Ну как, Олег Борисович?

Человек у монитора пожал плечами.

– Мундиры еще так-сяк, но морды лица никуда не годятся. Они там все как будто в солярии побывали или желтухой переболели.

– Опять переделывать? – печально вздохнула взъерошенная голова.

– Ладно, не парься, сойдет, – ответил тот, кого называли Олегом Борисовичем. – Пипл схавает, а эти, – он кивнул на экран, где разноцветный, как хвост павлина, Штирлиц увозил на машине побитого им радужного Холтоффа, – возражать, я думаю, не станут. Правда ведь?

– А то! – засмеялась голова и пропала. Дверь захлопнулась.

Человек у монитора сморщился и потер зеленоватую щеку. Ему было немного не по себе – и вовсе не из-за покрашенного телесериала. По непонятной причине его уже шесть раз подряд вызывали в Администрацию Президента и шесть раз элементарно доставали его одной и той же хренью. Кто он им – хозяйственный магазин, что ли? Неужели они там сами не в состоянии купить эти дурацкие шведские лезвия?

– Определенно, Лондон уснул. Весь мир спит. Всеобщее царство сна, – Холмс педантично присоединил «Таймс» к стопке других сегодняшних газет.