Александр Конторович - Смертник в серой шинели. Тетралогия

— Должен сказать вам спасибо, милорд! Вы здорово помогли моим товарищам там, внизу.

— Да ладно вам… Под ногами не мешался — уже хорошо. Мне-то до их уровня еще, как до Пекина раком…

— Куда? — Рон удивленно приподнимает бровь.

— Ну… словом, далеко еще. Есть чему учиться.

— Не скажите, милорд! Так видеть и слышать в темноте — этого никто из нас не может. Да и ваш фокус с использованием клинка вместо зеркала — учтем!

— Дарю.

Подходит Лексли. Этот без долгих слов лезет за пазуху и вытаскивает сверток. Разворачивает его и протягивает нам обоим по куску хлеба с ветчиной. Для себя у него тоже кое-что остается.

Киваю ему на скамейку — садись!

Он присаживается, и монах протягивает ему флягу.

Кот удивленно поднимает бровь, но не ломается, а отпивает из нее приличный глоток. Благодарно кивает и возвращает ее владельцу.

Рон тоже не ломается и уплетает ветчину за обе щеки.

— Ну как там? — спрашивает он.

— Роем еще… Выход в нижний коридор нашли. У них вода кончилась, так что не сегодня завтра вылезли бы сами.

Монах пожимает плечами.

— Ну и хорошо. По крайней мере, уйти незаметно не смогли бы.

Неслышно ступая ногами по брусчатке, подходит еще один монах.

— Пленный очнулся. Тот, которого вторым вытащили.

Подходим к нему. Мужик мрачно смотрит на нас. Во рту у него торчит деревяшка — монахи быстро усвоили полученную от меня информацию.

Увидев меня, пленный дергается, пытаясь отползти.

Боится?

Значит, уважает.

В моей голове вспыхивает мысль, и я присаживаюсь перед ним на корточки.

Вытаскиваю клинок и втыкаю его в землю, так, чтобы он его хорошо видел.

— Знаешь, что это такое?

Кивок — знает.

— Я ударил им тебя по лицу. Плашмя. Ты знаешь, что это означает?

Откуда ж ему знать? Я и сам-то про это не в курсе.

Он мотает головой — точно, не знает. Жаль, я думал, что хоть кто-то расскажет мне что-нибудь новое.

— Теперь я могу сделать тебя его рабом. Как здесь, так и после смерти. Если бы я хотел тебя убить — ты был бы мертв. Но я пока этого не хочу. Ты еще нужен мне, пока еще не знаю — надолго ли? Хочешь спросить — зачем?

Он кивает.

— Став его рабом, ты предашь все, во что верил. Предашь всех, кого знал. Я скажу — и ты убьешь их своими руками.

В глазах пленного вижу неприкрытый ужас.

— Хочешь — я прикажу, чтобы ты убил своего товарища? Разорвал его голыми руками? Это будет интересно и необычно — я от души посмеюсь.

Вы считаете меня исчадием ада? А как следует вести себя такому персонажу? Учитывая то, что сами эти ребятишки далеко не примеры для подражания, мне они должны приписывать и вовсе жуткие злодеяния. Такие, чтобы им самим не по себе стало бы. Или я ничего не понимаю в психологии. Смею надеяться, что это не так. Вот на моем знании некоторых тонкостей и сыграем…

Своим руководителям этот тип обязан верить безоговорочно. Стало быть, все, что обо мне они ни понарассказывали — должно им восприниматься как «Отче наш»! Усомниться хоть в малости — усомниться в праведности своих учителей. А этого он сделать не может. Во всяком случае — не должен. Да и вся история только подтверждает мои нынешние слова. Как там мой предшественник у них порезвился? Такую зачистку организовал, что и до сих пор они его помнят небось. У меня и у самого мурашки по коже бегают, а уж у этих-то товарищей Серый должен просто беспредельный ужас вызывать. И такую же ненависть.

Резюме — мне он поверит. Если я буду и дальше изображать из себя запредельного негодяя, каковым, с их точки зрения, и являюсь. Кстати говоря, то, что их посланец покончил с собой после нашего разговора, должно косвенно играть на мою версию.

— Ты в курсе, отчего ваш посланец, тот, что со мною говорил, покончил с собой?

Отрицательный жест.

Не ведает — и это хорошо.

— Ваши иерархи осведомлены о том, что я могу сделать рабом клинка любого человека. Вот и в данном случае они постарались этого избежать. Мне пришлось просто его убить. Ты же знаешь, куда он теперь попал…

Судя по выражению морды лица — знает. И активно туда не хочет.

— Так вот — у тебя есть два пути. Первый — ты станешь моим рабом и будешь слепо исполнять мою волю. И здесь, и после смерти. Хочешь этого?

Не хочет — вон как головою замотал, того и гляди — оторвется.

— Путь второй. Расскажешь мне то, что я хочу знать. Потом я развяжу тебя и верну кольцо. Ты будешь волен делать то, что хочешь. Это, с вашей точки зрения, будет меньшим злом по отношению к Ордену. Хочешь — живи, нет — можешь умереть так, как и положено любому из вас.

Втыкаю в щель между камнями щепку.

— Когда ее тень дойдет до твоей ноги — дашь ответ. Не разочаруй меня…

Мы отходим в сторону. Брат Рон с интересом смотрит на меня.

— И вы думаете, что это с ним сработает?

— Бог весть, — пожимаю я плечами, — но попробовать можно. Я поставил его сейчас в такую ситуацию, что как бы то ни повернулось, а он неминуемо предает Орден. В его воле свести этот ущерб к минимуму. И чем сильнее он предан интересам Ордена, тем больше вероятности, что он согласится на мои условия. Как вы знаете, жизнью они не дорожат, а вот правильная смерть — это едва ли не самое главное для него. И это тоже серьезный аргумент для его раздумий.

Рон кивает и отходит к своим ребятам. Со мною остается только Лексли.

Кот ничего не говорит. Присев на лавочку, он с любопытством рассматривает нашего пленника.

— Ну а ты-то чего молчишь? — спрашиваю его.

— А я просто смотрю. Мне интересно, сколь велика его преданность Ордену. В твоих рассуждениях есть здравое зерно. Но поскольку это первый из Молчащих братьев, с которым хоть кому-то удалось пообщатся, я обожду пока делать какие-либо прогнозы.

Посмотрев на отошедшего в сторону монаха, он спрашивает меня:

— Флягу свою он тебе сам предложил?

— Да. Я только сказал ему, что пить хочется.

— Эти ребята никогда и ни с кем не делятся своей едой и питьем.

— Это еще почему?

— Устав их Ордена прямо запрещает преломлять хлеб и делить воду с тем, кто не является членом Ордена.

— Это что же за Орден такой суровый? Это нельзя, то нельзя…

— Орден Стражей Спокойствия. Про них вообще мало чего известно. Почти как Молчащие братья — только внутри церкви. Я так и вижу-то их в первый раз. Они вообще мало появляются на людях. А про их монастырь ходят всяческие легенды. Никто даже не знает, где он находится. А гости никогда не переступают его порога.