Испытание - Клод Опусов Старший

Слова Ахимааса, сына Садока, Хранителя Ковчега, — о книге едомлян, которую старик из Фемана принёс ко двору царя: об Иове, царе Едома, которого испытали, о четырёх вестниках, о трёх царях, что семь дней молчали с ним за городом, и о голосе из бури и облаков.

Я, Ахимаас, сын Садока, сына Ахитува, сына Амарии, сына Мариофа, из дома Садока. Смолоду я бегал с вестями и до сих пор меряю дорогу шагами, а время — вдохами. Связка нашего дома — палочка, ключ от ларей, счёт лет и огней — у меня с того года, когда умер царь Давид. Наперсника я не ношу; почему, сказано в связке о Доме. Наперсник на сыне моём Азарии: он стоит в облачении у дверей Дома. Отец мой, Садок, умер в ту зиму, когда Ковчег встал под крылья.

Эта связка — отдельная, малая; лежит она рядом с главной, не в ней. Клинья мои, слова — едомлян.

В десятый месяц от Енрогеля поднялся южный караван, той же дорогой, какой приходила к царю царица Савы: верблюды, кассия, мирра. Шёл он через Едом, мимо Гесион-Гавера, где на последнем море стоит корабль царя. Среди старших каравана был старик из Фемана, из рода Елифаза. Имени своего он мне не сказал. С собой у него была книга едомлян — кожа, писанная на арамейском наречии: буквы почти наши, слова другие. Старик читал глазами и говорил то же нашими словами, медленно, чтобы я успевал. Семь вечеров он рассказывал у ворот двора Дома, под навесом, у жаровни, там, где стоят чужие. Вечером я писал на воске, ночью переносил на глину в покое третьего яруса, у ларя: от связки до Ковчега — одна стена. Наутро после седьмого вечера караван ушёл, и книгу старик унёс.

Писать буду так, как велено нашему дому: что видел — как видел; чего не видел — от кого слышал; и то, что против меня, тоже. Здесь почти всё — от кого слышал. Вести роняют по дороге: эта шла из книги к старику, от старика ко мне, и где её могли уронить, я скажу. Что говорили в Совете над Иовом, люди видеть не могли; как знали это едомляне — не знаю. Где их книга расходится с нашим списком табличек Энки, кладу оба. Едомляне связывают беды словами «за то, что»; это их слово, и я его оставляю им.

Мне пятьдесят шестой год. Огней на краю — два, оба ровные. Здесь начинаются слова об испытании.

Сначала я увидел, как на подъёме от Енрогеля блестит золото, и только потом верблюдов: у каждого на шее висел полумесяц рогами вниз. Полумесяц — серп Нанны, бога Луны; такие висели и на верблюдах царицы Савы, а на юге, у ладанных деревьев, ему служат до сих пор. Кассию я услышал раньше, чем увидел тюки. Верблюдов в этот раз я не считал: в год царицы бросил на середине и с тех пор не начинаю. Шли они через Едом. Там все дни этого царя сидит Адер Идумеянин и держит зло на Израиль. Караваны ходят и при нём: пошлину берут и те, кто держит зло.

При дворе старшие каравана отдали царю дары, и старик из Фемана спросил его: откуда приходит мудрость и где место разума? Меня там не было. Вопрос назвал мне вечером сам старик; что ответил царь, записали писцы — у царя своя память, — и ответа я не пишу. Откуда у старика этот вопрос, в тот вечер я не спросил.

Вечером он пришёл к Дому — на имя, как приходила царица, — и стал у ворот двора, там, где стоят чужие. Вечер был тихий и холодный. Я стоял у медного столпа, как стою всякий вечер, пока горит всесожжение; Азария, мой сын, в наперснике стоял у дверей Дома. Когда дым ушёл вверх, я вышел к старику от столпа. Смотрел он не на Дом, а на небо над Домом. В ту осень, когда над холмом семь дней стояло облако, его караван, сказал он, шёл южной дорогой мимо города, и две ночи подряд он видел с дороги над этим холмом огонь — низкий, большой, не похожий ни на костёр, ни на звезду. Как огонь ушёл, он не видел: дорога увела караван за горы. На стоянках об этом огне, сказал он, говорили до самого Едома. Так имя и ходит с караванами. Конца не видел и я: утром восьмого дня над холмом не было видно ничего. Над холмом в те ночи стояла колесница, а не пост: пост горит маленьким и ровным и годами стоит на своём месте. Этого я старику не сказал. В городе ему сказали, что мы со стены считаем огни; он спросил, правда ли это и сколько их. Что считаем — правда, ответил я. Числа огней людям не говорят; нет его и у царя.

Под навесом у ворот левиты держат в холода жаровню для тех, кому стоять у ворот долго. Там старик и сел. Левит, что смотрит за жаровней, подвинулся к стене и слушал, не поднимая головы. Лет старику было больше, чем мне, а спину он держал прямее. Он развернул на коленях кожу и долго держал её у огня, чтобы она отошла от холода, и только потом начал. Читал он глазами, держа палец под строкой, а говорил нашими словами, и между строкой и словом у него всякий раз был вдох. Этого вдоха мне хватало, чтобы догнать его на воске. Где буквы стёрлись, он говорил по памяти и всякий раз предупреждал: здесь — я, а не книга. Так я и пишу.

В земле Авситидской — так начинается книга — жил человек по имени Иов. Прежде, сказал старик, имя ему было Иовав. В нашем списке табличек Энки, который Елеазар записал с голоса Моисея, среди царей Едома стоит Иовав, сын Зары, из Восорры, и о нём сказано: «запомните и это имя: о человеке, который его носил, будут говорить дольше, чем обо всех царях Эдома вместе, — и не из-за его царства». Отец читал мне эту строку, когда я был мальчишкой, и не знал, о чём она. Теперь