Гимны - Клод Опусов Старший

Слова Иоседека, сына Сераии, Хранителя Ковчега из дома Садока, — о песнях Сиона: кто, когда, где и зачем их пел; записаны у чужой реки со слов тех, кто их помнит; дописаны Ездрой, писцом, сыном Сераии по связке.

Я, Иоседек, сын Сераии, сына Азарии, сына Хелкии, из дома Садока, живу в Вавилоне, у канала, в квартале уведённых. Ковчега при мне нет: его вынесли в одну из последних ночей осады, и куда — не пишу. Наперсника нет: отец стоял в нём в Ривле. Огней нет. Каждую осень я выхожу на кровлю, как отцы выходили на стену, и стою там столько, сколько стояли они. Не считаю. При мне связка, которую отец отдал мне в ночь осады, и сын — тот, что видел горящий Дом с моих плеч. Днём я читаю глину халдеев для писцов дома казны при доме Мардука: им нужны те, кто знает, как наши вещи зовутся у нас. Платят ячменём.

Год у халдеев начинается весной. В Нисан, в первый наш год здесь, у дома Мардука двенадцать дней бьют в медные кимвалы и поют о битве в небесах: как их бог рассёк дракона и из половин сделал небо и землю. В табличках Энки эта битва записана иначе; скажу, где придётся. Халдеи поют её громко, и мы слушали её через канал.

В один из тех вечеров к воде, где сидели левиты нашего квартала, пришли люди из дома казны — те, для кого я читаю глину. Сели на берегу, как садятся на празднике, и сказали: у нас поют, пойте и вы. Спойте нам из песен Сиона. Гусли и кифары левиты повесили на ивы вдоль канала в первые же дни: снимать их было не для чего. Старший из сынов Асафа ответил, не вставая: песни Сиона поют, поднимаясь к Дому; на чужой земле подниматься некуда. Это его слова, как я их запомнил. Через годы певцы сделают из них строку песни, и о той песни я скажу в своём месте.

Люди казны ждали. Старик не пел. Младшие переглянулись, сняли с ив гусли и спели самую короткую из песен Сиона, в две строки: хвалите Господа, все народы, — крепка над нами Его милость. Халдеи слушали; один отбивал ладонью по колену. Потом встали и ушли довольные, как уходят с торга.

Ночью я думал не о них. Я думал о том, что песни Сиона у нас теперь только в горле у стариков. В связке записано, кто, когда, где и по какому случаю пел; самих песен в ней почти нет: их всегда держали певцы. Сыны Асафа, Корея, Емана и Идифуна знают их на голос, от отцов. Отцы их остались у сгоревшего Дома, а сами они здесь, и они старые. Если не записать, песни уйдут с теми, кто их помнит.

Утром я начал. Пишу так: певец поёт, я записываю на воск, что пелось, кто пел, где, от кого он это принял и по какому случаю, если случай помнят. Потом переношу на глину и сверяю с краями связки: какая это была осень, сколько огней стояло на краю, что записал Хранитель того года. Песнь не правлю: где певцы помнят одно, а связка другое, кладу оба. Таблички кладу не по тому, когда записал, а по временам и певцам. Самую старую песнь я, может быть, запишу последней.

Писать буду так, как велено нашему дому: что видел — как видел; чего не видел — от кого слышал; и то, что против меня, тоже. Двух событий не связываю словами «за то, что»: пишу «после того, как». Хранителю нельзя подходить к мёртвому, кроме своих. Певцов хоронят левиты квартала; кто из них пел мне накануне, того я провожаю с дороги.

Против себя скажу сразу. Буду писать и то, что пели для чужих. Первой на мой воск легла та песнь в две строки — спетая халдеям, не Господу. До воска песни Сиона дошли потому, что в первый год халдеи велели их петь, а не потому, что о них вспомнил я.

«Господь» — слово нашего дома. Певцы говорят и «Господь», и «Бог»; пишу, как поют.

На краю — пусто. Здесь начинаются слова о песнях.

Эту песнь я записал последней, а кладу первой: старше её у певцов нет ничего. Принёс мне её старейший из сынов Асафа — в год, когда у ворот Иштар прочли слово Кира и квартал начал вязать корзины в дорогу. Мне было восемьдесят. Он пришёл сам, опираясь на плечо внука, сел у моей стены, там, где садятся певцы, когда поют мне на воск, и сказал: эту ты у меня не просил. Я не просил. Пятьдесят лет я записывал за певцами то, что пелось у воды, а эту у воды не пели. Почему, он не сказал, а я не спросил и тогда. Против себя кладу и это: самую старую песнь мне принесли, а не я её нашёл.

Перед песнью он назвал её имя, как называют отца: молитва Моисея, человека Божия. Струн он не взял. В книгах Господина Командования этой молитвы нет. Песен Моисея там две: у моря, когда стан повторял за ним строку за строкой, и у ворот перед смертью, когда за ним повторял Иисус, сын Навина. Сверял я в последние дни, пока лари с книгами Дома ещё стояли у меня, увязанные в дорогу. Кладу, как поют.

Начинает она не с пустыни, а с того, что было прежде людей: Бог был нам укрытием из рода в род, а Сам был раньше, чем поднялись горы и слепилась земля. В табличках Энки горы старше тех, кто сошёл с неба: они встали, когда остывала Ки, и стояли уже, когда Энки впервые сошёл в воды Залива. Кто был прежде гор, Энки не пишет. Старик пел. Кладу рядом.

Потом шла строка, ради которой я и ставлю эту песнь в начало: «Тысяча лет у Тебя — как вчерашний день». Как вчерашний, что прошёл, пел старик, и как стража в ночи. Стражу в ночи я знаю: последнюю осень осады я стоял её с отцом на стене, среди лучников; лучники