Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Так и должно быть. Но достоинства демократии порождают и некоторые недостатки Америки. Наука, музыка, искусство и любые интеллектуальные достижения требуют привычек и вкусов, которые не врождены, а приобретаются. Лучший ученик, юный поэт, начинающий инженер, любитель серьёзного театра или классического танца — все они усваивают ценности, отличные от ценностей большинства, и поэтому менее популярны, чем футболист или кинозвезда. Если спустя годы американский интеллектуал добивается выдающегося успеха, если его достижения впечатляют и получают широкую огласку, он может оказаться на пьедестале. Но толпа никогда не примет его и никогда не поймёт. Его называют «высоколобым» — американским прозвищем, не поддающимся переводу ни на английский, ни на какой-либо другой язык; в нём смешались особый авторитет и мягкая насмешка.
Народ как будто говорит интеллектуалу, особенно учёному: «Играй себе, но только оставь нас в покое». Хороший учёный влюблён в свою работу. Иначе он не смог бы годами упорно трудиться, чтобы внести порядок в неисследованную область интеллектуальной глуши. Видя, что обычный человек отворачивается, учёный тоже отстраняется. Он словно говорит: «Ладно! Вы называете меня высоколобым — значит, таким я и буду. Меня интересуют только коллеги-интеллектуалы; мы будем общаться на многосложном научном языке, понятном только нам. Иногда я сомневаюсь, что его понимает кто-нибудь, кроме меня самого».
В нашей стране пропасть между простым человеком и интеллектуалом ослабила нас и раздробила нашу науку. Лишённый аудитории интеллектуал утратил способность говорить с коллегами из других областей. Наше интеллектуальное сообщество раскололось на множество узкоспециализированных групп. Лидеры науки, искусства и литературы действительно превратились в «высоколобых». Они собрались на вершинах гор, каждая из которых посвящена узкой специальности. Они утратили связь не только с обычными людьми, но и друг с другом.
О том, насколько изолированы учёные, мне болезненно напомнил политик, которого я увидел в телевизионной программе во время предвыборной кампании 1956 года. Он был хорошим политиком, баллотировался на должность и понимал, что нельзя говорить ничего непопулярного. Его спросили о радиоактивных выпадениях. Я не помню, что он ответил, но помню его первые слова: «Конечно, я ничего не знаю о ядерной физике, но…» Если бы его спросили о законах против подкупа спортсменов, я не могу представить, чтобы он начал: «Конечно, я ничего не знаю о бейсболе, но…»
Такое положение ставит Соединённые Штаты в крайне невыгодное положение при подготовке будущих учёных. Дети в Советском Союзе знают, что, став учёными, получат привилегии и надёжное положение в российском обществе. Дети в Соединённых Штатах знают, что их назовут «занудами», «ботаниками» и «яйцеголовыми» и что они окажутся за пределами общества. Вместо трудного пути нонконформиста наши дети охотнее ищут общественного признания, становясь бизнесменами или выбирая устоявшиеся профессии — юриста, врача или священника. По-настоящему амбициозные дети могут предпочесть славу и богатство, которыми толпа награждает национальных героев вроде телевизионных актёров и рок-н-ролльных певцов.
Советское правительство не только сделало науку привлекательной профессией, но и упростило образование.
Через несколько месяцев после большевистской революции в России нарком просвещения Луначарский издал указ, отменивший три буквы русского алфавита. До этого русские слова писали почти, но не совсем фонетически. Три звука языка можно было записывать двумя разными способами. Луначарский решил, что альтернативные варианты написания этих звуков только запутывают, и отменил три избыточные буквы, устранив необходимость выбирать. Для каждого из этих звуков остался один способ написания, и русская орфография стала полностью фонетической.
Всего через несколько недель после того, как ребёнок поступает в школу, перед ним начинает открываться мир книг. Это удивительный опыт, и ощущение чуда сохраняется надолго. Венгерская орфография, как и прежняя русская, в основном фонетическая. Мне было легко научиться читать. Я до сих пор помню, как волнующе было прочитать первую книгу: это была история двух венгерских щенков. Я заметил, что мало кто из американцев помнит, как прочитал свою первую книгу. И это естественно: дети, которые учатся читать в Соединённых Штатах, едва ли испытывают радость от своего достижения. Учиться читать слова, в которых сочетания букв не связаны со звуками, которые эти буквы обозначали бы при произношении, — тяжёлый труд; его скорее хочется забыть, чем вспоминать.
В 1927 году советское правительство сделало с арифметикой то же, что Луначарский с алфавитом. Россия упразднила последние остатки исторических, но нелепых мер и полностью перешла на метрическую систему — способ измерять всё простыми кратными десяти.
Метрическую систему придумали не в России. Она появилась во времена другой революции и была введена во Франции в 1791 году. Но советские руководители сумели увидеть её преимущества и проявили дальновидность, воплотив их на практике.
Метрическая система основана на метре — одной десятимиллионной части расстояния от земного экватора до полюса. Ни одна другая система измерения не сравнится с ней простотой, ясностью и универсальностью. Перемножив две длины, получаем площадь. Умножив площадь на третью длину, получаем объём. Для учеников, которые используют метрическую систему, начало геометрии даётся легко, а изучение физики не становится неоправданно трудным.
Метрическая система — язык арифметики научной лаборатории. Российские школьники, которые с первых уроков счёта понимают и применяют эту систему, получают очевидное преимущество в естественно-научном образовании. Метрическая арифметика становится окном, через которое они впервые видят простую упорядоченность мира. Это побуждает их смотреть дальше. У них пробуждается интерес к науке, и вскоре они готовы знакомиться с загадками Вселенной, в которой мы живём.
Американским ученикам, напротив, приходится нелегко. Трудности с чтением и правописанием с ранних лет внушают детям, что образование произвольно, сложно и скучно. Это впечатление часто превращается в настоящую нелюбовь к учёбе, когда ребёнок сталкивается с нашей запутанной и пугающей системой измерения длины, объёма и веса. Ему говорят измерять расстояние милями, площадь акрами, объём галлонами. Между этими единицами нет логической связи. Слова, которыми обозначают длину и площадь, не подсказывают ребёнку простой истины: перемножив две длины, можно получить площадь. Прежде чем приступить к измерению длины, площади и объёма, американский ученик должен вызубрить, что в футе двенадцать дюймов, в ярде три фута, в роде пять с половиной ярдов, в миле 5280 футов, в квадратной миле 640 акров, а в кварте содержится либо две пинты, либо 32 унции. Объём можно измерять галлонами, бушелями, пеками, кордами или баррелями, а