Георгий Литвин - На развалинах третьего рейха, или маятник войны
В ГДР, на территории 108 177 квадратных километров проживало около 17 миллионов человек. Расстояние по прямой от южной границы до северной составляло почти 500 километров, а с востока на запад — около 350 километров. В масштабах Европы она не относилась к числу крупных стран. Но по показателям объема, структуры и качества промышленной продукции постепенно ГДР начала входить в число наиболее промышленно развитых стран мира. Жизнь народа с каждым годом улучшалась, и пропаганда утверждала, что социализм — это уже не мечта, а действительность.
Я вспоминаю события послевоенного времени. Первые годы были временем апогея культа личности Сталина. Эти же годы были годами продолжения массового подвига народов СССР, сумевших возродить разрушенное войной хозяйство, села и города. Временем крупных достижений науки и техники, в том числе решения атомной проблемы для укрепления обороноспособности страны и для мирных целей. Но, как всегда в периоды конфронтации, велся поиск «внутреннего врага». Сталинскому руководству нужно было «поставить в рамки» людей, познавших вкус победы и относительной свободы. На фронте ведь, по крайней мере на первый взгляд, нет ничего страшнее войны. Люди, с боями прошедшие пол-Европы, видевшие жизнь в других странах, привыкшие в боях мыслить и действовать самостоятельно, жили надеждой, что после войны жизнь будет лучше.
«Прочищение мозгов» начали с творческой интеллигенции. Первый удар был нанесен против двух талантливых и популярных авторов: писателя-сатирика Михаила Зощенко и поэтессы Анны Ахматовой. Некоторые исследователи выражают мнение, что кто-то услужливо подсунул Сталину переводы речей Геббельса, в которых тот иногда цитировал Зощенко. Так же тенденциозно подбирался материал и о творчестве Ахматовой. 14 августа 1946 года было принято постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», в которых Зощенко и Ахматова были подвергнуты жестокой критике. В 1946 году, тяжелом, неурожайном, голодном, были приняты еще несколько аналогичных постановлений, целью которых было отвлечь внимание народа от послевоенных трудностей и невзгод. Позже развернулась борьба с «космополитизмом», «преклонением перед иностранщиной»… Грубость, бесцеремонность в обращении с деятелями науки, культуры и искусства, гонения на них, высокомерное отношение к культуре Запада снижали авторитет нашей страны в мире, хотя престиж русской культуры в мире был весьма высок. Как и положено, все должны были одобрять постановления и клеймить кого приказано…
В Военно-воздушном отделе, где я тогда служил, тоже проводились открытые партийные собрания, на которых обсуждались эти вопросы.
Помню, один выступающий чистосердечно сказал:
— Я этого хохмача Зощенко не читал, а об Ахматовой даже не слышал, что такая существует и что она там пишет. Но я скажу, что этот Зощенко не стоит нашего переводчика Петренко. Вот это юморист! Знаете, вчера он нам всем в отделе задал вопрос: знаем ли мы, кто такой Обломов? Мы, естественно, отвечаем, что отрицательный персонаж из романа Гончарова. А он говорит дальше: «А знаете, что такое сверхобломовщина?» Мы молчим: не проходили. А он отвечает: «Обломов читал газету, лежа на кровати, а потом заснул. Проснулся и захотел продолжить чтение, а газета-то под ним. Лень ему подниматься, так он оторвал кусок газеты, прочитал его и снова — спать. Потом проснется, еще кусок оторвет и так далее…» Вот это хохмач!
Все, конечно, смеялись, а Петренко вместе с нами. А в общем обсуждение сводилось к тому, что раз ЦК ВКП(б) решил, то мы поддерживаем. А о том, что своей молчаливой поддержкой подписываем кому-то приговор, не думали.
Корни космополитизма в то время русские патриоты видели в еврейском национализме. В 1949–1952 годах антипатриоты в культуре были в значительной мере вытеснены из общественной жизни, но они быстро перестроились и объявили себя истинными русскими патриотами, не переставая поносить в своей среде все русское. Хорошо, а главное метко, тогда в басне сказал С. В. Михалков, что эти люди хвалят все заграничное, а сало русское едят. И это была правда, с которой народ был полностью согласен и поддерживал борьбу с западопоклонством. Однако и тут у нас, как всегда, были перегибы.
Пора бы уже было признать, что в довоенные годы олицетворением передовой научно-технической мысли среди стран мира была Германия. Я вспоминаю послевоенные годы, когда бывал на авиационных заводах Германии, где производился демонтаж оборудования. Специалисты нашей авиапромышленности, занимавшиеся этим делом, в доверительных беседах отмечали чрезвычайно высокий уровень технологии и технической оснащенности (такие беседы могли нам стоить, в лучшем случае, ярлыка «преклоняющихся перед иностранщиной» со всеми вытекающими отсюда последствиями). Как уже отмечалось, немцы хорошо знали возможности нашей авиапромышленности. После окончания Гражданской войны в Филях под Москвой немецкая фирма «Юнкерс» построила авиационный завод, где работали и немецкие специалисты.
А вот пример нашей почти патологической охраны государственных секретов. В 1986 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла книга заслуженного летчика СССР, профессора, генерал-полковника авиации, Героя Советского Союза Михаила Михайловича Громова «Через всю жизнь» о первых годах развития отечественного самолетостроения. Автор конечно же знал о немецком авиазаводе в Филях, но даже в то перестроечное время редакторы считали упоминание об этом невозможным. Вот фрагмент из этой книги: «Спортивный задор толкал меня на совершенно неожиданные поступки. Как-то над моим ангаром пролетел довольно низко незнакомый самолет. Все, стоявшие около ангара стали за ним наблюдать и увидели, что сел он, видимо, на аэродроме в Филях. Я решил проучить того, кто вздумал нас дразнить. Поставил «мартинсайд» около ангара, так, чтобы можно было, никому не мешая, быстро взлететь. Механик периодически подогревал мотор. Наконец дразнивший нас летчик взлетел в Филях, и я мгновенно впрыгнул в свой «мартинсайд». Взлетаю… Незнакомец шел на небольшой высоте прямо к нашему ангару. Я летел ему навстречу еще ниже, и он меня не заметил. Быстро развернулся над лесом, который в то время еще сохранился к северу от аэродрома, и совершенно неожиданно сел ему сзади на «хвост» и уже не выпускал до тех пор, пока он не пошел на посадку в Фили. Его самолет еще катился по земле, когда я, пройдя над ним на высоте не более десяти метров, дал полный газ, взмыл вверх, сделал замкнутый вираж и ушел к своему ангару.
Больше этот самолет к нам уже не наведывался. Впоследствии оказалось, что это был двухместный истребитель «Юнкерс-21». Полет проходил на глазах у всех, стоявших на нашем аэродроме, и, видимо, начальство сделало кое-какие выводы, положительные для меня и очень не выгодные для «Ю-21».