Георгий Литвин - На развалинах третьего рейха, или маятник войны

Мой начальник подполковник Щекочихин встретил меня словами:

— Ну как, здорово вещает твои «лучший друг»?..

— Думаю, мы бы с удовольствием видели друг друга в гробу…

— Можешь поехать в Берлин, узнать подробнее, как ему удалось улизнуть, — произнес Щекочихин и добавил: — Но скажи, что ты в Германии в командировке и о Токаеве узнал из сообщений радио.

Оказавшись в Военно-воздушном отделе, где еще служили знакомые мне офицеры, я услышал следующее: «Токаев получил приказ о новом назначении, в Москву, и начал готовиться к отъезду. Мебель в ящиках и другие громоздкие вещи отвез на вокзал, сдал в багаж, как делали все отъезжающие. Конечно, как выяснилось, за ним следили, и он это знал. На своей машине он с женой и дочерью ездил по комиссионным магазинам, покупал нужные в хозяйстве вещи. Жена и дочь о его замыслах не знали. Он выехал на машине из Карлхорста в центр города, а затем — в американский сектор: тогда ограничения в передвижении по всему Большому Берлину не было. Он подъехал к Темпельсгофскому аэродрому, где его ждали англичане. Токаев на глазах сопровождающих его контрразведчиков, которые не могли попасть на чужой аэродром, с женой и дочерью мгновенно заскочил в военный самолет «Либерейторй», который стоял с работающими моторами. Через несколько минут самолет взлетел и взял курс на Лондон…

Меня удивило, что никто из работников отдела не пострадал, и в том числе генералы. Наша пропаганда молчала, и у меня закрадывались мысли, что его бегство устроила наша контрразведка с определенными, далеко идущими, целями.

Вскоре появились статьи Токаева в западногерманских газетах. Я их читал и понял, что этот случай — все-таки классическое банальное предательство. Окончательно же убедился в этом, когда прочитал на английском языке его объемистую, в 360 страниц, книгу, выпущенную в 1956 году лондонским издательством под названием «Comrade X» («Товарищ X»). Вот перечень основных из восемнадцати глав, из которого можно составить представление о тематике книги: «Жертвы режима», «Сталин дискредитирует идеалы коммунизма», «Престиж Сталина укрепляет Запад», «НКВД проявляет интерес ко мне», «Роковой 1937 год», «Тревоги в моей лаборатории», «Накануне позорной войны», «Советско-нацистский пакт».

Он писал о войне, но сам на ней даже и не был, отсидевшись в высшем учебном заведении. На каждой странице сплошное самовосхваление, информация о том, что Сталин советовался с ним по ракетам. Насколько удалось подтвердить документально, встреч таких у него никогда не было — не тот масштаб работы был у научного сотрудника Токаева…

Тому, что его хотел ликвидировать Серов, поверить можно: контрразведке в какой-то момент стало известно, кто он на самом деле. Сначала Токаев был немецким агентом, а затем начал служить «союзникам».

Что ж, еще раз есть повод убедиться в том, что те, кто больше кричит о святости идеалов, сами в них не верят. Тем больше вероятности, что эти-то людишки и готовятся, но пока не решаются вас предать. Но когда наступает тот час, они цинично предают и вас и идеалы, предают без угрызений совести, ее у них, оказывается, никогда и не было. Сколько их, неистовых «борцов» за народное счастье, за построение самого гуманного, самого справедливого общества, когда пришел долгожданный вожделенный час набить собственную утробу, без сожаленья вытерли ноги о те самые идеалы, тут же забыв о том, что пропаганда этих идеалов, которой они десятки лет занимались, сладко кормила и поила их и их домочадцев из той самой «кормушки», которую они, якобы страдая за народ, не покладая рук создавали ему. Жалко бумаги перечислять всю эту нечисть. Да и вряд ли это необходимо. Народ их всех знает и помнит поименно. Это нужно ему до поры. Он ведь все равно с них спросит. Наивно полагать, что тот «раздел», который они воровски произвели, будет закреплен ими навечно. Опыт истории их опять ничему не научил. «Жить дружно», к чему они призывают ограбленный народ, — иллюзия, которой они хотят на время отгородиться от возмездия. Однако вернемся к нашему повествованию.

В городе Зальцведель я познакомился с сотрудником городского управления Гердом Кирштейном. Мы часто беседовали с ним о жизни в Германии, о предвоенных и военных годах. Он был хозяйственником в военном центре, где готовили унтер-офицеров для инженерных частей. Он утверждал, что на фронте не был, ибо считался ограниченно годным, хромал. Хромал он потому, что в период Веймарской республики служил в полиции. Что понимал участие в разгоне демонстраций и в последний и раз попал в больницу после стычки со штурмовиками в Берлине. Сам он родом из Силезии, работал там на заводе слесарем, а став безработным, поступил в берлинскую полицию.

Сейчас с ним жили и его родители, которых поляки выселили, на основании решений Потсдамской конференции в Германию. По его словам, он был далек тогда от политики, но, как выходец из рабочей семьи и сам рабочий, сочувствовал коммунистам. Определенное внимание на его взгляды тогда оказывал родственник, бывший офицер кайзеровской армии, ставший впоследствии коммунистом, — Ганс Кале. Сейчас тот занимает высокий пост в администрации земли Мекленбург-Шверин. Из газет он узнал, что Ганс Кале был командиром интернациональной бригады, а затем дивизии в республиканской Испании. Герд рассказывал, что последний раз он видел Ганса после прихода Гитлера к власти. Дело было так: «Я был на службе и занимался регулировкой транспорта. Улучив момент, ко мне подошел мужчина и спросил, как ему пройти на такую-то улицу. Я немедленно узнал Ганса и, не подавая вида, попросил его подождать вблизи, ибо я сменяюсь через час и тогда провожу его по нужному адресу. Ганс понял, что я ему хочу помочь. Через час мы уже шагали вместе. Я был в форме, и это было для моего спутника приемлемо, ибо ищейки гестапо были повсюду. Я привел его в свою квартиру, которая для него стала на некоторое время убежищем. Затем его товарищи-коммунисты принесли фиктивные документы и ему удалось иммигрировать».

Я спросил Герда:

— А Ганс Кале знает, что ты жив и живешь теперь в Зальцведеле?

— Не знаю. Мне напоминать о себе не хочется, — ответил он. — Он может подумать обо мне что угодно. Ведь прошло так много времени. Я ведь не был борцом сопротивления, служил в вермахте, хотя за собой особой вины не чувствую.

Через какое-то время я был на одном совещании и там познакомился с Гансом Кале.

Я рассказал ему, что знаком с его родственником. Тот обрадовался такой вести и сказал, что обязательно его навестит.

Когда я через пару недель снова оказался по делам службы в Зальцведеле и зашел к Кирштейну, тот немедленно повел меня к себе на квартиру, а там его члены семьи наперебой рассказали мне, как к ним неожиданно приехал Ганс Кале. Все они, естественно, благодарили меня за организацию той встречи. Они гордились тем, что их родственник оказался порядочным и убежденным коммунистом, который остался таким же скромным человеком и теперь много работает на благо немецкого народа…