Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Сон о милиционерах, учивших переходить улицу, о розовом и черном дыме.

Проезжали три повозки: с лондонцами, поляками и евреями. Евреи хоть и битые, но всё же довольны. Я поднял воротник повыше: на всякий случай.

Сон о конце мира. Конец мира должен был произойти на каком-то озере. Там уже всё было готово для этого, и стоял пустой дом. Я думал, может, в нем можно спастись? Но потом понял: и он погибнет. Я стал искать надежное место и нашел, но как описать его, не знаю. Я помню это озеро, но не знаю, как назвать координаты этого места, может быть, оно не было в пространстве. Но, находясь в этом месте, я не погиб бы при светопреставлении, но стал бы тучей или цветом тучи.

1 февраля. Сон. Я шел с Лидой по улице, и вдруг мне стало плохо. Идет врач с длинным шприцем, аршина в два. Я хочу сказать, что мне не так плохо, чтобы делать укол, но мне так плохо, что я не могу говорить. Врач приближается ко мне и на ходу делает укол. Меня уносят. Меня несут в какое-то помещение, потом по улице. Тут я понимаю: это сон или инсценировка смерти в лицах. — Но всё же, — думаю, — и во сне небезопасно умирать. Но уже поздно — я умер. Меня оставляют лежать на улице, и все уходят. Мне делается так страшно, что я вскакиваю и бегу. По улице скачут лошади, едут автомобили, трамваи, и всё это чуть не наезжает на меня. Я думаю: только что чуть не умер, и вот, снова на каждом шагу угрожает смерть. Я лезу на какое-то недостроенное здание, проползаю между досками, каждую минуту чувствую: вот сейчас нога подвернется, и я полечу в пропасть. Так преследовала меня этой ночью смерть.

17 февраля. Сон. Мы трое в избе. Что-то случилось. Я вспоминаю и, вспоминая, рассказываю: кто-то вошел. Это покойник без головы. Мы все видим — призрак. Он приблизился ко мне, прикоснулся к шее. В груди сдавило, дыхание остановилось. В это время кто-то вошел. Я вспоминаю и, вспоминая, рассказываю: кто-то вошел. Это покойник без головы. Мы все видим — призрак. Он приблизился ко мне, прикоснулся к шее. В груди сдавило, дыхание остановилось.

Был ли этот сон бесконечным круговым, или я предвидел события и мой рассказ предшествовал ему?

Записи в дороге, когда возвращался в Чашу.

1. Если нет ничего бесполезного, то колебание некоторой неопределенности равно нулю, тогда нет индивидуальности. Излишек добра и зла, может, и есть бесполезное (не необходимое).

2. Лейбниц: пространство — это порядок и отношение не только между существующими вещами, но и между возможными, как они существовали бы, если бы существовали.

3. Само бытие невоспринимаемо. Но что значит само бытие? Имеется ли в виду само? Но тогда заранее утверждается некоторое ограничение и невоспринимаемость. Имеется ли в виду бытие? Тогда утверждается некоторая неограниченность и несознаваемость.

4. Мысль вступает в пространство мысли и воспоминания.

5. Дионисий Ареопагит: Вечное существо знает из опыта то, что временное, — по предвидению.

6. Вещь, ее образ и ее понятие. Понятие вещи, ее образа и ее понятия. Понятие мыслимой вещи.

28 февраля. Грех мира — это его внешняя реальность. Сила быть «чадами Божьими» — это также уменьшение некоторой внешней реальности. Жизнь в Чаше, отвлеченность ее, писание, так резко отделившееся от жизни, — всё это — уменьшение силы внешней реальности. Но дает ли это другую силу? Обратный переход есть (не у меня), но прямой?

1 марта. «По-видимому, ничего и не останется» — так кончается мое «Исследование о несуществующем». Как это понимать? Ничего не останется — это можно понимать как уничтожение некоторой внешней реальности — ведь не останется ничего существующего. Затем, это можно понимать как призрачность и недостоверность всего существующего. Затем — как бессмысленность существующего. Затем — как бессмысленность моей жизни, отсутствие радости, печаль. Опять некоторый квадрат:

Несуществующее — призрачность.

Бессмысленность — печаль.

И всё это — одно. Ощущение жизни — во мне, и жизнь идет из меня. Это одна реальность: два моря, соединенных проливом. И если во мне жизнь бессмысленна, то и вне меня. Эта бессмысленность жизни ослабляет доверие к ней и делает ее призрачной: я не нахожу в жизни ничего устойчивого. От призрачности жизни я перехожу к несуществующему. Над несуществующим пронеслось облако — на одно мгновение оно закрыло несуществующее, и возник призрак жизни. Но вот оно прошло, и снова видно: есть одно несуществующее — безоблачное, пустое.

Это не просто личное ощущение, случайно возникшее, но абсолютное ощущение реальности, причем пустой, незаполненной {то есть сама реальность, само бытие}.

Раньше часто, засыпая, со страхом внезапно пробуждался: а вдруг засну и не проснусь. То же было и у Шуры, он мне рассказывал. Теперь этого страха нет и это тоже от абсолютного ощущения реальности открывшегося перед нами незатемненного и неприкрытого несуществующего, несуществующего, лишенного всякого смысла и жизни, безоблачного и пустого.

{Из зачеркнутых строк в записной книжке видно, что первое «Исследование о несуществующем» написал не 1 марта, а раньше. А второе — возможно, именно 1 марта. Меня притягивало это ничто — mysterium fascinosum. Затем: реальность, о которой я говорю здесь, — абсолютная полная реальность, тогда — Бог, а реальность несуществующего — Бог несуществующего; потому что в сравнении с Ним — всё несущее, и смысл — бессмыслица, и жизнь — не жизнь. Я пишу, что это не случайное ощущение. Верно, что оно не случайное, а абсолютное, но узнал я его, может быть, случайно — вследствие отвлеченности жизни в Чаше, ослабления внешней реальности и поэтому усиления внутренней. Затем еще: само соединение слов — абсолютная реальность несуществующего — антиномично и для разума противоречиво. Может, это Kreaturgefühl или Majestas Dei, во всяком случае, — религиозное чувство, прикасание к Богу.}

8 марта. Сны.

Сонные превращения: книга — миска — велосипед. Книга была загажена. Я боялся заразы и думал: жалко, что не сжег. Через некоторое время я обжигал ее, ставшую теперь глиняной миской, в печи, которая была просто кроватью. Дрова не разгорались, и я сомневался, уничтожу ли заразу. В это время кто-то проехал на велосипеде. Это была всё та же книга или миска, и я подумал: хорошо, что не сжег. Еще, может, и не заражусь, а теперь какое удовольствие.

Мне снился Л. Просыпаясь, я подумал: вот уже это не сон, сразу видно, что не сон, доводы убедительные… и понял, что это сон. Доводы