Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Во тьме я видел только силуэт старика и не мог разобрать, что он делал. Дождь лил, как из ведра; тут я вспомнил про паспорт, который боялся промочить. Я вынул его из кармана, завернул в носовой платок и запрятал в ботинок, находившийся в моей сумке. Тем временем старик продолжал свой бред:

— Эта цепочка не наша, ее нельзя на него надеть. Цепочка моего сына серебряная с позолотой, а эта из бронзы. Проклятые грабителе…

Я боялся, что старик начнет буйствовать, и даже вздрогнул от страха, когда вспомнил, что у него был большой нож — «пуукко». Я насторожился, но скоро заметил, что старик начал успокаиваться.

— Ой, как болит голова! — вдруг произнес он тихо.

Вскоре стали доноситься удары волн о прибрежные скалы. Я направил лодку к берегу и ждал с беспокойством, что с нами дальше случится. Лодка грохнулась о камни, а какие-то тяжелые предметы колотились в ее бока. Это были прибитые ветром бревна.

Я стад вытаскивать лодку на берег. Старик уже помогал мне, крича:

— Это еще не наш берег. Тут камни, а наш берег глинистый, и трава растет…

Лодку кое-как прикрепили к берегу.

Гром грянул тяжко и сердито, блеснула молния, и на краю неба я заметил светлую полосу: туча проходила. Стало немножко светлее, и я увидел старика, сидящего на берегу на куче хвороста.

— Где мы, несчастные, теперь находимся? — спросил он.

Я решил взять инициативу в свои руки и обратился к старику внушительно:

— Разве вы не знаете своего прихода, ближайших окрестностей?

У старика, видимо, прояснилось в голове, и он показал на залив по левому берегу озера:

— Вот там вдали, на берегу залива моя торпа.[4]

На теле не было сухой нитки. Мы опять полезли в воду и стали карабкаться на лодку, Под скамьей я нашел ковш и начал вычерпывать воду из лодки. Старик снял сапог и старательно черпал сапогом. Скоро лодка освободилась от лишнего груза и, чтобы согреться, мы оба стали энергично грести, держась направления, указанного стариком.

Сошли на берег и по глинистому полю добрались до торпы. Я заметил, что не только промок, но что весь костюм был выпачкан глиной до неузнаваемости. Единственное, что могло утешить меня, — это то, что я научился во время этого путешествия изрыгать ругательства самым лучшим образом…

На стук старика открыла старушка, и первыми словами моего спутника были:

— Ты, мать, теперь подбрось дровец в печку, а то я умру от холода. Да и гостю надо просушить свое платье.

Старушка молча принесла дров, и через минуту в очаге показалось приветливое пламя. Раздеваясь, старик обронил на пол цепочку, взял ее в руки и со слезами на глазах сказал:

— Вот она, а я думал, что потерял ее там, на озере. Смотри, мать, вот все, что осталось нам от Калле. Остальное разворовали.

Старушка взглянула на цепочку, всхлипнула и ушла в другую комнату плакать. Старик посмотрел на меня и сказал:

— Сними все. И нижнее белье, — накинешь вот хотя бы эту простыню.

Он подал мне белое покрывало, и я разделся, Старик начал развешивать нашу одежду около печки и поправил огонь.

Я спросил:

— Ваша жена немая? Она ничего не говорит…

— Нет, она не немая, а так просто… неразговорчива, — ответил старик.

Как раз в этот момент старушка вернулась.

— Гость уже разделся? Издалека ли вы?

— Из Тавастгуса, — ответил я. — Был в Валькиакоски и еду в Таммерфорс.

Больше ни о чем меня не спрашивали. Старуха вскипятила кофе, поставила на стол хлеб, чашку с молоком и принесла две ложки. Я хлебнул немного молока и лег на кровать, которую приготовила хозяйка. Повоевав некоторое время с клопами, я уснул.

Рано утром хозяйка разбудила меня и сказала, что нужно торопиться на пароход. Я отодрал грязь со своих еще не совсем высохших брюк, оделся, оставил на столе несколько марок и пошел на пристань.

Отражение утреннего солнца улыбалось на озерной глади, и трудно было представить себе, что это тихое и красивое озеро может так яростно бушевать, как оно бушевало предыдущей ночью.

На белом, чистеньком пароходе я благополучно добрался до Таммерфорса.

Осматривая город, я убедился, что в нем теперь работало лишь незначительное количество заводов и фабрик. Посетил место, где белые расстреляли триста русских матросов. Видел повсюду следы бомбардировки. От многих домов остались лишь развалины…

Пообедав в столовой, продолжал осматривать разрушения войны. Я чувствовал удовлетворение от этих разрушений, потому что виновниками их были латари. Этого преступного разгрома они никак не могли свалить на нас, красных, как это было в ряде других случаев. Здесь было слишком много свидетелей преступления.

Вечером зашел в пригород, в Тахмера. Хотелось повидать Калле Пуро, родственника. После долгих расспросов нашел человека, который знал адрес Пуро. Застал Пуро дома за столом, окруженного толпой детей. Я не ожидал найти у него такую большую семью; о семье его у меня были другие сведения.

Поздоровавшись, я сразу же спросил у приятеля:

— Неужели все эти дети из твоего дома? Ведь их целая дюжина.

— Да, действительно дюжина, — и все сироты! — ответил Пуро. — И не из нашего дома…

Дети нашли здесь временный приют. Их родители — отцы и матери — поумирали в лагерях. Это случилось несколько раньше, но сведения получились только теперь.

Я был ошеломлен.

— Здесь, в Таммерфорсе, наверное, много женщин было в Красной гвардии, если даже матери умирают в лагерях, не только отцы?..

— Ой, братец, в последние недели возами возят трупы умерших. Женщин здесь много участвовало в боях. И сирот теперь, — прямо страшно подумать!.. Во всей стране самое малое — двадцать тысяч сирот!..

Услышав это, я онемел. Это ведь целая армия — армия ненависти и мести!

Дети вышли на улицу, и мы с Пуро принялись беседовать о положении в стране. Я от Пуро многое узнал о беглецах — таких же, как сам. Многие данные, которые он мне сообщил, пригодились в моих скитаниях.

Но наряду с этим я много узнал такого, что опечаливало. Власть лахтарей, белогвардейцев, продолжала укрепляться; организовывались новые вооруженные отряды. У белых была артиллерия, превосходящая артиллерию трех скандинавских стран — Швеции, Норвегии и Дании, вместе взятых. На море шныряли тральщики: очищали побережье от мин, чтобы при необходимости мог хотя бы весь германский военный флот прибыть в финляндские воды. В то же время в концентрационных лагерях казнили людей, заключенные умирали от голода, и лахтари стремились уничтожить