Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Я утешал ее тем, что англичане скоро придут в Финляндию, прогонят немцев и разрешат эмигрантам вернуться на родину, чтобы таким образом упрочить свое господство. Это помогло: матери стало легче, мои слова пробудили в ней новые надежды, и, когда я добавил, что немцы терпят новые поражения на фронте, мать стала верить еще больше. Сыну не трудно утешить мать, как и обратно, — какой-то секрет природы есть в этом.

Мать снабдила меня несколькими мешочками, и вторую половину дня мы потратили на закупку муки в ближайших хуторах. Ночевали опять у Ретула, потому что мне казался этот дом самым надежным.

Дед продолжал смеяться над Яковом.

— «Случайно умер», говорит, хе-хе… Как же не «случайно», если пальнут в спину! Скажи ведь, как Яков-то поумнел, а? Недавно еще был такой глупый верзила…

Мать стала бояться деда после того, как я рассказал ей о «белой болезни», которой он одержим и от которой, возможно, не излечится уж до самых могильных цветов. Она не пожелала итти на чердак. Дед мне тоже надоел. Вторую ночь спали мы в амбаре вместе с другими членами семьи.

Утром я проводил мать на пристань. Прощаясь, попросил прислать мне посылку с разными нужными мелочами в Валькиакоски. Взобравшись на береговой холм, помахал рукой и с палубы парохода получил ответную улыбку матери, помахивавшей носовым платком. Так расстались мы. Каждый пошел своей дорогой.

Я решил продолжать путь все туда же, на северо-запад, к Таммерфорсу.

Я шел, бодро напевая, посвистывая и наслаждаясь летом. Природа около озер Ванаявеси прекрасна. Солнце грело ласково, цветы распространяли сильный аромат, и птицы, сидя на телеграфной проволоке, приветствовали меня звонкими песнями. Шел точно в триумфальном марше и на следующий день пришел к заводскому поселку Валькиакоски.

С бугорка передо мною ясно вырисовывался этот поселок, над которым лежала дымовая пелена. Я увидел высокую трубу и подумал:

— Вот завод, там кипит жизнь!

Но, приближаясь к деревне, я отдавал себе отчет, что приближаюсь к месту страшных бедствий и опустошения. Тяжелым отпечатком это лежало на всем окружающем: на грустных лицах людей, которые попадались мне навстречу, на сгорбившихся фигурах стариков, несших небольшие узелки картошки. Это было видно также по знакомым небольшим дырочкам в стволах деревьев и по тем многочисленным бугоркам могил, что рядами расположились возле дороги. Этот поселок также получил боевое крещение, — поселок был красный, и теперь, окрашенный кровью, он казался еще краснее…

Придя в поселок, я с удивлением заметил, что фабрика еще работает. Вверху, на груде балансов, стоял человек с крюком в руках. «Накс, некс, накс» — клевал его крюк, и бревна непрерывным потоком шли в машину, гигантскую мельницу, которая изготовляла бумагу. Человек этот был стар и дряхл. Молодое поколение рабочих поредело после гражданской войны…

Меня кто-то ударил по плечу и развязным голосом сказал:

— Послушайте, молодой человек: контора находится за мостом, направо, если работу ищете.

Это был констэбль, и я поспешил убраться по-добру, по-здорову. Меня ничуть не интересовала работа, на которую вербовали полицейские…

Я взглянул на канаву и на базарную площадь, заросшую травой. В округе, очевидно, свирепствовал голод. Мимо меня молчаливо проходили женщины, дети и старики. Я остановил одного из них:

— Не можете ли вы сказать, где я могу найти ночлег? Я иду из Тавастгуса и ищу работы.

Старик посмотрел на меня грустными глазами и ответил:

— Ночлег можете получить у нас, а о пище ничего сказать не могу. Крестьяне редко что-либо нам привозят, а карточные пайки смехотворно малы. Видите — на базаре трава выросла…

Пришли к хижине старика. Тут он объяснил:

— Я работаю на фабрике. Избушка — моя, а земля принадлежит фабрике.

Дома застали пожилую женщину. Старик представил ее мне:

— Вот… я не знаю вашего имени, а это — жена моего брата. Брат пропал без вести. Вон… портрет остался. Моя фамилия Линдквист.

На стене висел увеличенный портрет унтер-офицера Финляндского гвардейского батальона. Часы тикали на противоположной стене, а на столе, под окном, лежала нераскрытая газета «Ууси Суоми». Кроватей было три, и чистота везде примерная.

— Можно ли покурить? — спросил я и предложил папироску.

— Можно. Спасибо. Я не привык к такому куреву.

Начали беседу. Старик не рекомендовал итти на фабрику — заработки были ничтожны. Только те, у кого была своя изба, кто не смог ее продать или же перенести в другое место с фабричного участка, были вынуждены работать на фабрике. Все они — старики, женщины, дети — ходили на фабрику, все, кто остался в живых. Свободному гражданину итти на фабрику было бы совершенно нелепо.

Брат старика присоединился к красным и пропал. Вот было бы счастье, если б он попал в Россию! Старик перед обыском сжег все бумаги, которые остались от брата. Самого старика оставили в живых по преклонности возраста и инвалидности. Старый член рабочего союза.

Я был удивлен.

— Вам повезло, — сказал я. — Там, в Тюрвянтэ, Хаттула и Калвойла, карательные отряды убивали даже семидесятилетних торпарей, которые никогда в жизни не состояли ни в каких организациях, не только что в красных.

Старик усмехнулся.

— Да, действительно, — сказал он. — Но тут есть небольшая разница. Во-первых, карательные отряды расстреливали кого-попало, нагоняя страх; и, во-вторых, хозяйство торпаря, оставшееся без единого трудоспособного мужчины, не может выполнять своих обязательств перед помещиком, — этим помещик пользуется и забирает хозяйство торпаря себе. После меня же ничего получить не могли бы. Единственное — избушка, и та перешла бы к моим наследникам. Я не думаю, чтобы и фабрика гналась за такими крохами. Да и рабочие нужны, специалисты, хотя бы и пожилые. На ряду со мной тут многие уцелели. Правда, значительное количество людей находится еще в концентрационном лагере, и неизвестно, вернутся ли они.

Старик был с виду честный человек, и я сразу перешел с ним на политические темы. Мне хотелось знать, как он относится к существующему строю и ждет ли он каких-либо перемен. Но старик только качал головой.

— Ничего хорошего, обещающего я сейчас не вижу, — сказал он опечаленный. — Имеется единственная светлая точка — это Советская Россия, но и оттуда покуда нельзя ждать помощи.

— Почему? — спросил я вдруг: — почему «покуда»?

— Потому, — разъяснял старик, — что молодая Советская Россия сейчас и сама нуждается в помощи. Немцы хозяйничают на Украине, и это больно ударяет по русским товарищам, поскольку обостряется в стране продовольственное положение. Кроме того им грозит мурманская интервенция, отряды Антанты…

— Англичане? Но про них ведь идут разговоры, что они хотят выгнать немцев