Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов
Дмитрий Федоров:
Вася был творческой личностью, поэтому шел на поводу у своих идей, наитий, эмоций. Приведу такой пример. Годом раньше, в августе 1996-го, «Спартак-Алания» Газзаева проиграла дома в квалификации Лиги чемпионов «Глазго Рейнджерс» – 2:7. Вася позвонил мне после матча и сказал, что нужно бы поддержать Газзаева: да, поражение кошмарное, но бывает в футболе так, что у команды ничего не получается. Это сразу после матча. А когда он сел готовить сюжет, то вдруг вспомнил, что во Владикавказе очень популярна песня «Гол, гол, гол, "Спартак", "Спартак", "Спартак"» – на осетинском языке. И решил, что выйдет забавно, стебно, если наложить под эту веселую песенку семь голов «Рейнджерс».
Так и сделали. Естественно, вышел жесточайший конфликт с Газзаевым. То есть первая человеческая реакция у Васи была поддержать тренера, а потом пришла в голову красивая телевизионная идея, и концепция поменялась. Возможно, что-то подобное получилось и с тем сюжетом после вылета «Спартака» от «Кошице». Вася хотел сделать сюжет о драме Романцева-тренера, а получился психоанализ. Мало кому нравится, когда в его душе копаются.
Василий Уткин:
Романцев, если обижался или сердился, просто выключал тебя из своей жизни. Как будто тебя нет. Он был обидчивым человеком в этот момент, и на этой своей стрессовой работе он стал невероятно раздражительным. Задеть его было очень легко.
Дмитрий Федоров:
Сразу после того эфира звонков из «Спартака» не было. Потом на одном из матчей кто-то из окружения Романцева сказал, что Олег Иванович очень болезненно воспринял сюжет, у него даже было защемление в спине.
Игорь Рабинер, журналист:
Там ведь дело было не только в том, что болельщики кричали: «Романцев, убирайся». А еще в том, что это скандирование было показано в программе «Футбольный клуб» и стало достоянием всей страны. В тот момент против Романцева ополчились вообще все.
Дмитрий Федоров:
Тот выпуск «Футбольного клуба» Романцев смотрел на спартаковской базе в Тарасовке, не исключаю, что вместе со всей командой, а если даже смотрел отдельно, то он точно знал, что все его футболисты это смотрят. Это был болезненный удар.
Егор Титов:
Для нас это была трагедия, для «Спартака» это вообще была беда. Сразу минус деньги. Значит, кого-то будут продавать, иначе никак не выжить нам. Ну и вот дальше шквал критики везде. И телевидение, две наши газеты нас уничтожили спортивные. Ну и казалось, что все. Шеф, все пропало.
Василий Уткин:
Игроки тоже люди, они читают газеты. Допустим, выходило интервью Егора Титова, и он говорил: «Ты видел там, я в "Спорт-Экспрессе" написал…» То есть не «я сказал», это называлось «написал». Почему-то так говорили практически все. Они же все очень следят за тем, что о них пишут, о них говорят и так далее. А тогда это было более концентрированно. Две газеты, одна передача.
Дмитрий Федоров:
Нужно вспомнить, что тогда была совершенно другая медийность. Всего несколько СМИ, которые говорили о футболе на постоянной основе. Если человек хотя бы чуть-чуть интересовался спортом, то он обязательно читал «Спорт-Экспресс» и смотрел «Футбольный клуб». И сказанное там имело большое влияние на общественное мнение. Поэтому все критическое, что говорилось в «Футбольном клубе», воспринималось болезненно, а «Спартак» вообще критиковали очень редко.
Игорь Рабинер, Сергей Микулик, Василий Уткин и Дмитрий Федоров. Центральный дом журналиста. Февраль 1996 г.
Игорь Порошин, журналист:
В те годы медийность для футболистов воспринималась как какая-то херня необязательная. В некотором смысле эту медийность стал формировать именно Вася Уткин, просто своей большой собственной фигурой. Оказаться в сюжете у Васи или поговорить с ним – это вот стало единственной формой медийности. Иерархия была такая: «Футбольный клуб» – это модная история, а «Спорт-Экспресс» – кондовая.
Дмитрий Федоров:
В «Спартаке» на тот момент не было человека, который мог бы наладить коммуникацию с Уткиным. Если бы тогда нашелся человек, который бы просто позвонил ему после «Кошице» и объяснил, что происходит с Романцевым, то и реакция Васи была бы, возможно, другой.
Никакой неприязни к Романцеву не было. Вася вообще был добродушным. Он часто оценивал события, основываясь на личных отношениях, на своих человеческих симпатиях или антипатиях.
Но в «Спартаке» человека, способного смягчить ситуацию, не было. И Вася занялся творчеством.
Василий Уткин:
В тот момент я чувствовал разочарование в Романцеве, было ощущение катастрофы, случившейся с ним и со «Спартаком». И каким должен был выйти материал, интересно? Давайте поддержим ребят? Это не наше дело, извините. Мы – журналисты, мы должны в доме повешенного говорить о веревке, ради этого мы сюда и приехали. Если бы человек не повесился, нас бы здесь и не было. Мы – журналисты. У нас совести нет.
Дмитрий Федоров:
У Васи возникла идея, которую я бы даже не назвал журналистской. Скорее кинематографическая – о герое, который вступил в конфликт с собой и с обществом. К реальному Романцеву, возможно, она имела весьма опосредованное отношение. Вася придумал образ и создал сюжет, воспринятый болельщиками как документальный, хотя скорее он был художественным.
Проведу аналогию с Сергеем Довлатовым. У него в произведениях появляются герои с именами, фамилиями и биографиями реальных людей. Но в то же время Довлатов добавлял придуманные детали. И не всегда приятные для этих конкретных людей.
В молодости Вася писал стихи, об этом почти никто не знает, он не любил об этом вспоминать. Вася мечтал написать книгу. И вот мне кажется, что сюжет о Романцеве – это маленькое произведение искусства, где много фактов, но много и воображаемого. Вася не хотел оклеветать Романцева. Он таким видел его образ в тот момент.
Василий Уткин:
Я могу только сказать, что на тот момент, после игры с «Кошице», я сказал ровно то, что думал. Про любовь, ненависть, про то, что возможен ли для Романцева путь возвращения. Вот ты вернулся в «Спартак», ты снова главный тренер, но ты ли это, друг мой? Тот ли самый? Способен ли ты преодолеть?
Дмитрий Федоров:
В институте Вася увлекался Ницше. Я сейчас пересмотрел тот выпуск «Футбольного клуба», и для меня стало очевидно: в сюжете много ницшеанского. Главный герой – одинокий гений, а «остальные – всего лишь человечество»[19]…
Вначале Вася обвиняет Романцева в раздвоении личности, но и сам автор раздвоился в этом сюжете. В первой части Вася выступает как журналист, он обвиняет героя от лица толпы. Он именно это слово употребляет – «толпа». Но потом ракурс меняется. Вася-художник дает понять, что гений независим от оценок общества, и здесь уже симпатии автора на стороне Романцева, который способен подчинить
Ознакомительная версия. Доступно 30 из 152 стр.