Четырежды в бегах - Сантери Палерма

В ту ночь я много думал.

Между вершинами деревьев виднелся клочок звездного неба.

Мне припомнилась война, которую мы вели в этих лесах — чуть севернее — лишь несколько месяцев тому назад. В моих ушах, как наяву, раздавалась артиллерийская стрельба, и в мыслях я отчетливо видел наш жужжащий самолет, который прибыл из Тавастгуса для бомбардировки неприятеля… В то же время мы лежим в глубоком снегу и стреляем из винтовок в лахтарей, которые в белых халатах двигаются на нас. Ясно вижу своих товарищей, которые, укрываясь за грудами снега, беспрестанно заряжают ружья, стреляют и опять заряжают. Иногда слышатся радостные восклицания: «Ага, вот и перестали двигаться… вон те, что за бугорком… сыты стали, ребята. Думали прорваться, но не пришлось, — мы не отступим».

То были прекрасные дни!

Вспоминались летние бои, когда фронт уже был прорван и борьба перекинулась из лесов в села и города. Ясно вспоминались немцы, которые, ничего не объявляя, предательски ударили в спину; делали они это отчасти по приглашению лахтарей, отчасти из своих империалистических интересов. Они разгромили наш фронт, и благодаря их активной помощи наш классовый враг мог праздновать свою победу. Благодаря им страдал и я и все мои братья по классу, борьба за свободу которых могла теперь кое-кому из малодушных казаться иллюзией огонька, теряющегося в горах, болотах и оврагах, освящаемых сытыми попами как наши будущие кладбища. Недаром восторжествовавшая тирания называла немцев «освободителями», недаром справлялись банкеты в честь этих зеленых шинелей и объявили сбор медных котлов для нужд германского милитаризма… Немцы стали новым кумиром обнаглевшей буржуазии.

Вспомнилось в ту ночь и про мать… Она, вероятно, надеялась, что я скоро вернусь домой. Я ясно представлял ее ужас, когда она узнает, в чем меня обвиняют, и ее радость, когда узнает, что я сбежал.

Вспомнил также о предателе Лайхо. Мне представлялось почему-то, что он теперь лежит на бетонном полу в тюрьме и чешет ляжки, как это он во время сна делал, еще будучи со мной в Красной гвардии. Мне пришло в голову, что он теперь видит сон, как в зале суда он предает товарищей, чтобы спасти собственную шкуру. Будь он проклят!

Подумал также о прохвосте-констэбле, чей рапорт должен поступить в суд раньше меня, и о сыщике, которому теперь не удастся поживиться у моей матери. Сыщик, наверное, пострадал из-за моего бегства больше, чем кто другой: он, кроме всего прочего, потерял десяток марок, одолженных мне. Мать их никогда не уплатит, ибо не поверит в возможность такого странного долга.

Лежа в раздумьи, я почувствовал холод, но продолжал лежать. Спустя немного я впал в полудремоту. Уснуть я все же боялся и привстал немного, облокотившись о камень. Опять мысли о войне… Неприятель стал от нас требовать компенсации. Этого из нас никто не понимал. За что? Мы дрались за свободу против угнетателей, которые жили за наш счет. Почему теперь нам еще нужно было просить прощения или платить контрибуцию? Как мы дрались — это другое дело. Если мы на войне были слишком мягкосердечны, то это не давало права врагу платить жестокостью. Если мы в тылу оставляли классовых врагов в покое, то это никак не должно было быть причиной того, что нас после, войны убивали десятками тысяч. Если наша война была действительно освободительной войной, то это не давало права неприятелю называть свои военные действия тоже «освободительной» войной…

Я думал над этими противоречиями до тех пор, пока исчезли последние сомнения. Наш враг был до конца нагл, коварство его вполне вязалось с его жестокостью. Оба эти качества шли ровнехонько рядом, как два немецких солдата…

Наш враг — лютый враг всего нашего класса, заклятый враг всех трудящихся. Кто по той или иной причине не знает этого врага, тот не может понять человеческой жизни в наше время.

…На утренней заре я стал продолжать свой путь. Пробирался через гущу леса в прежнем направлении — на северо-запад. Обходя болота и овраги, выбирался на сухие прогалины. Попал в сосновый лес; здесь сосны в золотом уборе уходили своими стройными стволами ввысь. Нашел немного черники, которую быстро отправил в рот. Отдыхая, извлек из брюк зашитые матерью, двадцать марок; из пиджака вынул паспорт. К моей большой радости, паспорт лишь незначительно подмок и был вполне годен. И деньги, и паспорт запрятал во внутренний карман пиджака и пошел дальше. Скоро я уперся в небольшую извилистую реку, преградившую мне дальнейший путь.

Я остановился и стал обдумывать, как перейти реку. Вода была холодная, и пускаться в брод или вплавь мне не Хотелось. Наконец, исследуя берег влево, и направо, я заметил старую заросшую лесную тропинку и подле нее в кустах старую лодчонку. Я подтащил ее к реке и спустил на воду, но лодка была дырявая и сильно протекала. Тем не менее я быстро оттолкнул лодку от берега и прыгнул в нее. У противоположного берега, едва я успел зацепиться за кусты, лодка стала быстро погружаться в воду, и я, по пояс в воде, обессилев, с трудом выкарабкался на сушу. Тут я вынужден был прилечь под ветвистой сосной. Раны горели, и я весь дрожал как в лихорадке. В глазах рябило, в ушах звенело… Зажмурясь, я вообразил, что нахожусь у нашего городского соседа, старика Гумландера, в комнате, где за занавеской над кроватью висели колокольчики, которые звенели, когда старик, ложась спать, дергал за шнур.

Я был болен…

Припоминаю, что пытался подняться и убежать в кусты.

Что потом произошло — не помню. Сквозь какой-то туман вижу себя мечущимся в страхе, в полусознательном ощущении одолевающей лихорадки и боли от ран. Мерещатся восход солнца и белка, роняющая шишки мне на лицо…

Помнется, я пробовал грызть шишку и утолить ею страшный голод. После этого я, очевидно, уснул…

Я проснулся после полудня. Голова страшно болела, и жажда томила меня. Сидя, я озирался кругом и тер себе виски.

Меня окружал сосновый лес, и недалеко блестела река, протекавшая на север. На деревьях щебетали птицы, и никаких других звуков не было слышно. На солнцепеке лес благоухал сильным, опьяняющим ароматом.

Пробуждение было прекрасное. Я встал и начал глубоко вдыхать свежий, ободряющий воздух. Несколько подальше из-за деревьев желтел низкий песчаный берег. Я направился туда, утолил жажду и смочил голову. Усевшись на песок, стал раздеваться. От лихорадки и высокой температуры не осталось