Четырежды в бегах - Сантери Палерма
Наевшись и напившись, я стал пробираться поглубже в лес. Мне хотелось уйти подальше от железной дороги. Я выбирал себе путь по направлению ветра. В скалистом овраге попадались камни, я скользил и больно ударялся о пни и плитняк. Пройдя по темному лесу около километра, я упал в канаву. За канавой начинался луг. Тут я наткнулся на бревенчатое строение — это был сенной сарай.
Сарай был наполнен душистым сухим сеном. Обрадовавшись, я зарылся в сено. Дождь барабанил по стенам и драночной крыше сарая, но в сарае мне было тепло и уютно. Я стал забираться поглубже в сено. Слышно было, что дождь усиливался. Это меня радовало. Дождь смывал все мои следы, и я был уверен, что даже при помощи собак-ищеек погоня за мной будет малоуспешна. Чувствовал я себя хорошо, и мне пришло на ум, что, по всей вероятности, сейчас много моих товарищей проводят ночь в условиях, менее завидных, чем я… Многие из них бродят по лесу, боясь зажигать огонь, дрогнут от холода, ютятся где-либо в землянках и шатрах.
Закопавшись глубоко в сено, я согрелся и уснул как убитый.
Не знаю, как долго и крепко я спал, но, когда я проснулся, мне показалось, что так спал я впервые в моей жизни. Из щелей было видно, что солнце садится за рощу. К изумлению моему, я услышал проходивший недалеко поезд. А ведь мне представлялось, что я отошел на километр от железной дороги. Спал, значит, так крепко, что не слышал даже грохота проходивших поездов.
Недалеко от сарая было картофельное поле, где молодая девушка, напевая, копала картофель. За полем стояла будка путевого сторожа, а за нею лес, в который врезались железнодорожное полотно и линия телеграфных столбов. Откуда-то слышалось блеяние овец; оно смешивалось с шумом дрезины, на которой группа железнодорожных рабочих проезжала на запад. Девушка, копавшая картофель в сгорбленном положении, вдруг выпрямилась и побежала к сараю, прямо ко мне. Она подошла к сараю оправиться, а я, опасаясь, что выдам себя покашливанием, вызванным сенной пылью, стал вкапываться в сено, держась подальше от стены. Когда пение девушки стало опять раздаваться в поле, я приполз к своему наблюдательному пункту.
В бороздах и канавах на поле я видел много воды. Жажда томила меня, и было трудно мириться с тем, что при всем изобилии окружавшей мое убежище влаги я никак не мог ею попользоваться. Вынул оставшиеся куски хлеба из кармана и стал есть. После еды захотелось покурить. Не только одежда на мне, но и папиросы и спички уже давно высохли. Я достал папиросу. Страшно было зажечь спичку; сено могло воспламениться. Все же, прикрывая спичку обеими ладонями, удалось закурить. Покурив, решил лежать спокойно до ночи, чтобы потом выйти и попить воды.
Раны мои присохли было, и одежда местами прилипла к телу. От барахтанья в сене некоторые из них раскрылись, и я почувствовал, что по спине течет кровь. Это вынудило меня отказаться от своего решения лежать спокойно, и я встал. Мне захотелось взглянуть на свои раны, и я стал раздеваться. Выбрался из сена, разделся и подвесил одежду к крыше сарая. Только что успел раздеться и начать осмотр своих ушибов и кровоподтеков, как у ворот сарая послышался чей-то голос:
— Эй, кто там?
Я страшно испугался и оглянулся назад. Человека не было видно, ибо он стоял за бугром сена. Меня очень удивило, как могло случиться, что я не слышал ни шагов, ни шума открывающихся ворот. Подумав минутку, я ответил:
— Это я, железнодорожный рабочий из Ойти. Я не совсем здоров и собрался здесь поотдохнуть. — И, предполагая, что разговариваю с хозяином сарая, дополнил: — Если вы не возражаете…
Мужчина ответил:
— То-то, ну, это другое дело. Я-то, увидев вашу одежду под крышей, подумал, что опять кто-то повесился… Как же вы из Ойти? Здесь ойтинских никого не бывает…
Сено зашуршало, и слышно было, как человек поднимался ко мне. Я увидел перед собой лицо мужчины средних лет. Очевидно, это был путевой сторож. Взгляды наши встретились — и что случилось!.. Лицо мужчины искривилось от ужаса. Он побледнел и сделал гримасу, какой я в жизни никогда не видал даже у человека, скорченного в предсмертной агонии. Не прошло и мига, как человек кубарем скатился с сена, и слышно было, как его тяжелые сапоги шлепают по воде и как он бежит во всю мочь.
Я, по всей вероятности, имел страшный вид. Полунагой в сенном сарае… Тело грязное и испачканное кровью… Лицо, покрытое пылью, кровью и грязью, с прилипшим сеном… Напуганный мной человек наверно долго не мог забыть этого страшного зрелища.
Ему вслед я кричал:
— Подождите, подождите!
Но он не ждал, а бежал точно от смерти. Наконец, я крикнул:
— Ну, бегите… Только приготовьте кофе, я сейчас приду к вам кофе пить…
Целью моих криков было задержать его хотя бы настолько, чтобы я успел одеться и приготовиться к новым неожиданным событиям. Но крики не помогали, — путевой сторож настолько перепугался, что мои крики лишь ускоряли его бег. Несомненно, он имел в виду поднять тревогу, или же, если был охранником, он побежал за винтовкой.
Каждая минута была дорога. Схватив шапку и одежду, я стремглав выскочил из сарая, дотом через картофельное поле на железную дорогу, оттуда через проволочную изгородь и в лес. Еловые ветки больно били меня в лицо, шишки вертелись под ногами; спотыкался о камни; знал, что по дороге роняю кровяные капли. Сердце стучало неимоверно, в ушах шумело. Стремясь убежать как можно дальше, я напряг все силы. Вперед, вперед — туда, где заходит солнце!.. Вперед, несмотря ни на какие преграды! Поскорей и понадежнее укрыться!
А ведь без всякой одежды легко бежать…
Утомившись от бега, я растянулся на земле у первой попавшейся на пути лужи. Освежил тело. Напился, всасывая воду жадными глотками. Потом присел на камень и, успокоившись, стал одеваться. Тут я обнаружил, что потерял жилет: видимо, уронил, когда бежал. Одевшись, пошел спокойным шагом все в том же направлении.
Придерживаясь зари заходящего солнца, я шел на северо-запад. Погони не слышно было. Наконец я устал до-нельзя. Шаг стал неуверенным. Темнело. Птицы умолкли. Наступила ночь. Была полнейшая тишина. Я присел на кочку.
Я был обессилен, но старался не засыпать. Приметив направление, куда намеревался держать путь, я лег на обросший мхом бугорок. Нанесенные старшим констэблем кресты продолжали еще жечь спину.