Георгий Литвин - На развалинах третьего рейха, или маятник войны
10 декабря, после сорока дней и ночей беспрерывных боев, немногие уцелевшие десантники были эвакуированы в Тамань. Бои в воздухе продолжались.
У наших авиаторов существует шутливо-горькое высказывание: «Там, где начинается авиация, там кончается порядок». Во многих случаях это, к сожалению, так и было. Немецкие летчики, к примеру, строго соблюдали правила радиообмена, что значительно повышало эффективность радиосвязи. Советские же авиаторы, особенно в горячке боя, буквально забивали эфир криком. Командиры пытались с этим бороться, но их предупреждения действовали до очередной схватки. Немецкие летчики такой безалаберностью умело пользовались: по именам прозвищам и другим косвенным данным выявляли командиров, ведущих групп, известных на данном участке фронта своей результативностью летчиков и устраивали на них буквально охоту. Сколько лучших воздушных бойцов погибло именно по этой причине. Но в конце концов мы и этот «недуг» преодолели. Неплохой иллюстрацией этого стал разгром авиабазы в Багерове (об этом я уже выше рассказывал).
В середине зимы наступило некоторое затишье. Полк перебазировался на площадку у станицы Джангинской — ближе к Керченскому проливу. В один из дней командир полка вручил нам боевые награды. Ордена Славы 3-й степени получили летчик Константин Атлеснов, воздушный стрелок Николай Петров и я. Это был мой первый орден.
Под руководством помощника командира полка Тамерлана Ишмухамедова в его, как мы говорили, «полевой воздушной академии» изучали опыт прошедших боев, готовились к новым. Борьба еще предстояла долгая.
8 апреля 1944 года войска 4-го Украинского фронта, занимавшие подступы к Северному Крыму, взяли штурмом Перекоп и, прорвав оборону противника, устремились в центральную часть полуострова. С рубежей, где несколько месяцев велись тяжелые бои, двинулись в наступление передовые отряды Приморской армии, и к утру 11 апреля Керчь была освобождена.
Нашему полку была поставлена задача уничтожить на станции Салын железнодорожные эшелоны, на которые грузились отступающие немецкие войска. Группа самолетов, которую вел Виктор Казаков, настигла уходящий эшелон, удачно сбросила бомбы и проштурмовала его. Горели вагоны, разбегались немецкие солдаты, но их настигали хлесткие очереди пушек и пулеметов штурмовиков. Истребители прикрытия тоже не упускали возможности отомстить за все наши неудачи 1941–1942 годов, за гибель товарищей, мирных жителей. Да, это был уже не 1941 год!
Через полчаса — снова на взлет! Проскочили над Керчью. Дороги забиты горящей техникой противника. Зенитки не стреляют, немецких истребителей нет. Проносимся над фашистскими войсками: сбрасываем осколочные бомбы, пускаем эресы, стреляем из бортового оружия. Мы, воздушные стрелки, тоже ведем прицельный огонь по наземным целям. За день делаем несколько боевых вылетов. Главное теперь — не дать противнику оторваться от наших войск и скрыться в Севастополе, закрепиться там. В конце дня — тяжелая потеря: погиб бесстрашный экипаж — летчик Атлеснов и воздушный стрелок Рогоза.
— Мы штурмовали противника, — рассказывал воздушный стрелок Паршиков. Зенитки не стреляли. Вдруг вижу: самолет Атлеснова перевернулся и упал кабиной вниз. Наверное, ему досталась шальная пуля: самолет летел очень низко…
Механик их самолета Федор Моисеенко неприкаянно бродил по пустой стоянке: опустив голову, переставлял ящики с места на место, прислушивался, смотрел в небо. Видно было, что у него что-то умерло в душе… В боях за Керчь только наш 43-й гвардейский штурмовой авиаполк потерял 30 летчиков и воздушных стрелков. Большие потери были и в других авиаполках дивизии.
3 апреля 1944 года линия фронта проходила уже далеко за Феодосией. Отходивший по горным дорогам, вдоль побережья, противник подвергался ударам партизан, военных моряков и авиации. С каждым часом наступления авиации, действующей с аэродромов Тамани, приходилось преодолевать все большее расстояние до противника, стремящегося как можно быстрее уйти под прикрытие севастопольских укреплений. Удавалось это, правда, далеко не всем.
Группа комэска Евгения Ежова летела вдоль дороги в правом пеленге. Издалека увидев шлейф пыли над автоколонной противника, Ежов, зная, что неподалеку наши танки, решил остановить ее. Два самолета ударили по голове колонны и создали «пробку». Хвост колонны по инерции подтянулся, и цель стала довольно компактной. Развернувшись, группа нанесла штурмовой удар с бреющего полета. В это время вторая группа, возглавляемая Тихоном Кучерябой, в ранее указанном районе противника не обнаружила: там уже двигались наши части. Развернувшись, штурмовики пошли на юг и вскоре увидели машины арьергардных частей противника. Сбросив бомбы на зенитные батареи, прикрывавшие их отход, группа ударила по основной колонне…
20 апреля успевшие отступить части противника и гарнизон Севастополя заняли оборону в многополосных сооружениях, опиравшихся на цепи гор: Мекензиевых, Сапун-горе, Сахарной головке, Федюхиных высот — и множества больших и малых возвышенностей, полукольцом опоясавших город. На этих высотах в незабываемые месяцы обороны Севастополя в 1941–1942 годах двести пятьдесят дней и ночей сражались воины Красной Армии и моряки Черноморского флота. Сотни тысяч снарядов и мин, десятки тысяч авиабомб бросил на город и его защитников враг, предпринял во время трех штурмов на них сотни атак… И вот русские солдаты и матросы, казалось бы много раз уже убитые, снова у Севастополя. Вспоминается в связи с этим такая притча: генерал докладывает прусскому королю: «Ваше величество! Русского солдата мало только убить, его надо еще и повалить. Ведь он и убитый продолжает стоять!»
За время оккупации Крыма противник еще более усилил в инженерном отношении все линии обороны под Севастополем и до предела насытил их огневыми средствами. Сапун-гора была превращена в крепость, заминированную и усиленную железобетонными сооружениями. В отвесных уступах, в несколько ярусов, шли доты с тяжелыми орудиями и множеством пулеметов, а вся гора снизу доверху опоясывалась линиями траншей, минными и проволочными заграждениями.
…Весна в разгаре, светит яркое крымское солнце, буйно цветут травы… А я читаю письмо из дома, от сестры. Она пишет о том, что пришлось пережить нашим людям в оккупированном Харькове, где погибли трое моих школьных товарищей, повешенных гитлеровцами на глазах жителей рабочего поселка — для устрашения…
Наш полк перелетел на аэродром Тумай, севернее Симферополя. После небольшой передышки снова ежедневно, по нескольку раз в день, вылеты. Я лечу во второй кабине штурмовика командира полка Соколова, который ведет группу. Нашей группе удалось удачно сбросить бомбы, сделать три штурмовых захода на вражеские артиллерийские позиции на Мекензиевых горах и без потерь возвратиться на аэродром. Утром 7 мая полку был зачитан приказ о штурме Севастополя. На боевое задание я вылетел в самолете командира группы штурмана полка Коновалова, опытного, требовательного, прекрасно знающего свое дело, в чем неоднократно убеждались все летавшие с ним, человека. Напросился сам — вместо его заболевшего стрелка. Мы должны нанести удар по артиллерийским позициям немцев юго-западнее Сапун-горы, откуда велся огонь по нашим войскам, изготовившимся к штурму. С других направлений на Севастополь идут группы бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей. Какие-то группы самолетов уже возвращаются с боевого задания… Из условных разговоров по радио узнаем знакомых летчиков. Впервые наблюдаю одновременно в воздухе такое количество наших самолетов. Ведут их уже в основном закаленные в боях авиаторы. Вот «зависает» над нашим Илом истребитель крмэска Истрашкина. Слышу также голоса Татарникова, Рубцова.