Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература
Главное, что Дина не отступила тогда на собрании. После того как все разошлись и осталось только несколько человек «своих», кто-то из одноклассников подошел к Анджеле и спросил, что же она сама-то думает о случившемся. Она подняла отяжелевший взгляд:
— Я не нуждаюсь ни в защитниках, ни в следователях. Мне вообще никто не нужен. И газета, и ваше собрание — все это глупости.
Сказала — и вышла, высоко подняв голову.
Она и теперь держит ее высоко, не здоровается с товарищами, косится на Дину, и все-таки это уже не совсем прежняя торжествующая в своем лицемерии Анджела. Даже Остров почувствовал, что она сдала. С некоторого времени его стали задевать в ответах своей любимой ученицы промахи, которые раньше пропускал не моргнув глазом. Теперь он их замечает — и выходит из себя. И когда Анджела с обычным высокомерным видом изрекает какой-нибудь перл, вызывая в классе невольные смешки, как он, бедный, краснеет!
«И каким взглядом, — вспомнила Дина, — он пронзил меня однажды, когда я расхохоталась первая! Я все время чувствовала, что он подстерегает меня, ищет только зацепки, — и именно поэтому нарочно смотрела в окно во время объяснения: надо было дать ему повод разрядиться... И вообще — надоел до смерти! На-до-ел!»
«Он выгнал меня не за то, что я не слушала его, а за то, что смеялась, — это очевидно. Воспользовался поводом — и отомстил. А чего, собственно, я ждала от него? Ничего нового он не в состоянии придумать — как всякий остров, он ограничен... Почему же я сижу здесь так долго, точно мне еще что-нибудь не ясно?..»
Она встала, оправила форменное платье, привычным жестом огладила передник, потом, осторожно обходя колючки — тяпкой бы их! — покинула свое убежище. Из-за кустов сирени уже давно доносились радостные крики малышни — большая перемена была в разгаре.
МайВходя в ворота, она услышала звонок и пустилась бегом: первый урок сегодня — литература! Вихрем взлетела на третий этаж и, бормотнув: «Здрасте, Филипп Антонович!» — проскользнула мимо него как раз в ту минуту, когда он, погасив сигарету, приготовился перешагнуть порог. Филипок лукаво прищурился и покачал головой — он нарочно помедлил у двери, зная привычку Дины опаздывать к началу занятий.
На доске четко было написано: «Какой я вижу Родину?»
Учитель сел за стол и обвел взглядом класс. Все смотрели на него серьезно, сосредоточенно, ожидая разрешения приступить к работе. Он подал знак и задумался. Мысли его не были слишком грустными или особенно непривычными. Он видел все лица вместе и каждое в отдельности. И всякий раз он смиренно говорил себе, что ничего больше от жизни не ждет, а все, что он мог сделать наилучшим образом, сделано. И если бы ему даже вздумалось заупрямиться и дожидаться смерти здесь, у этого стола, все равно такого класса, как этот, у него больше не будет. Нет, надо прощаться, пора... В ушах его звучал пронзительный тенорок Острова: «Почему дедушка не уходит на пенсию? Еле вползает на третий этаж, а все не успокоится...»
Сам того не замечая, он по-стариковски скорбно покачал головой и остановил взгляд на Анджеле. Она сидела прямо, писала бойко, весело. Почувствовала, что он смотрит на нее, подняла голову, поглядела искоса, холодно, словно далекая звездочка блеснула, и снова углубилась в работу. А он в это время говорил себе, что Анджела, может быть, последняя его педагогическая ошибка, которую ему уже не удастся исправить. Потом, усмехнувшись про себя, он решил поглядеть на свою «удачу», заметив мельком, что двое на дальней парте нерешительно грызут ручки. Думайте, ребята, думайте... Он с удовольствием глянул наконец на Дину. Она писала быстро, лихорадочно, зачеркивая, переделывая и снова зачеркивая... Да, здесь он может быть спокоен. Филипок устало опустил веки. Сегодня придется допоздна проверять сочинения. Можно было бы, конечно, отложить это до понедельника, тем более что послезавтра у него нет уроков. Можно было бы... но — нельзя. Он знает, как разочарованно вытянутся лица учеников, если завтра он им ничего не скажет. Дина даже не попросит объяснений, просто надует губы и отвернется. Да, нелегкий характер у этой девочки.
...Та-ак... что ж, посмотрим, какой видит Родину Дина Бабич, многовато написала!
«И родители и учителя не раз говорили мне, что мы живем в огромном государстве: когда на одном его краю восходит солнце нового дня, на другом еще длится ночь. Я знаю и то, что вместе с миллионами друзей изо всех уголков нашей страны буду строить самое чудесное, самое справедливое общество на земле, которое мой разум пока не в силах вообразить во всем величии. Знаю также, что до окончательной победы лежит еще долгий и трудный путь, так что все, что мне надо будет совершить, окажется лишь ничтожно малой каплей в океане общечеловеческого труда... Знаю...
И все же я не могу примириться с мыслью, что человечество остается для меня некоторой абстрактной величиной, что миллионы друзей — это отвлеченные, хотя и прекрасные, лица, что мне не суждено ясно увидеть плоды моего, именно моего труда иначе как в виде хлебной корки рядом с огромным караваем...
Мне хотелось бы, чтобы у меня была страна мечты, целиком вмещающаяся в мое сердце, маленькая страна, любое движение которой было бы мне заметно. И еще я хочу сама дать ей звонкое волшебное имя — например, Даниве́я... В этой гостеприимной стране будут жить те же люди, волнуемые теми же задачами, что и на Большой земле, — только, может быть, они будут немножко благороднее, немножко щедрее и великодушнее, — и утро будет начинаться для всех сразу, и я выйду ему навстречу, уже не держась за мамину руку. Я начну свой новый день рядом с жителями Данивеи... как их назвать? Может быть, данивеяне? Я вижу их ясно, до последней черточки знаю всех: женщин — гордых и нежных, как наши дойны; мужчин — добрых и сильных, как могучие дубы; детей — правдивых, радостных, смелых, как ручьи, несущие в своих волнах солнечные искры... Данивея, страна моей мечты! Ты не обозначена ни на одной карте, но ты существуешь. Ты таишься в глубине моего сердца, и я твоя преданная патриотка: всю жизнь я буду ждать встречи с моими согражданами — данивеянами...»
...Учитель крепко сжал ручку с красными чернилами, сжал, чтобы не написать в тетради того, что хотелось: «Милая девочка с чутким, беспокойным сердцем! Ты уже заслужила право говорить со своей Родиной открыто и громко. Заслужила — одной своей крепкой верой в светлую и добрую страну будущего... Данивея...»