Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

Ночь стояла над Островом тихая, звездная. Мы еще привязывали мешочки-балласты, когда вдалеке послышался вой.

– Васька, где твой щенок?

– В шатре, со всеми. Да не может он так выть, вы что?!

– Может, собаки Пророка?

– Ой, а как же он один-то?

– Ничего, у него-то не бывает греховных видений. Ну летим?

– С Богом! – сказал Васька, что-то крутанул у горелки, и я почувствовала толчок, такой бывает, когда проваливаешься в сон.

Мы взлетали! Мы правда взлетали, земля и дровяной сарай плавно уходили вниз, пару секунд спустя я увидела сверху дыру от разобранной крыши и серебристые макушки абрикосов.

– Летим, ребята! Летим! – Васька ловко перегнулся через край корзины и уставился на землю. Он восторженно таращился на кусты, крышу и все вокруг.

Шар поднимался. Я смотрела на Аленкин домик внизу и думала, что никакой Дуб нас тут не достанет. От этой мысли становилось спокойно-спокойно, как давно уже не было. Вниз медленно уплывали деревья, крыши сарая и дома, вот уже стало видно наш дом, маленький, как яблоко.

Все завороженно смотрели вниз.

Аленка очнулась первой:

– Что, Настя, стоило это шубки и наколотых пальцев?

Я кивнула, не в силах сказать ничего внятного.

– Мать, когда жива была, мы с ней в парк ходили на аттракционы, – продолжала Аленка. – И катались на таком шаре. Как я орала тогда!

– Запретная тема, – проворчал Филя. – К тому же мы половины не поняли.

– Да ладно тебе! Мы уже нарушили столько запретов, что одним больше, одним меньше… – Аленка засмеялась и подняла с пола карту. – Сверимся с приборами…

Я не поняла, что она хотела сказать, но вместе со всеми уставилась на Татьянкину карту. Угольный Остров на оберточной бумаге. Аленка достала тонкую блестящую палочку и стала срисовывать нынешний Остров прямо рядом с Татьянкиным.

– За эту штуку Дуб убьет, – заметил Филя.

– За ручку? А, ну да. У журналистки выпросила. Мы ему не скажем… – Смотри, вот новое крыло. За два-то года!

Все уставились вниз. Остров – косматое серое пятно в серебряной воде, прекрасно был виден. Если верить Татьянкиному рисунку, за эти два года он действительно изменил форму. К западу у него выросло довольно большое крыло: домик бы поместился, без сада, но домик.

– Быстро растет, – задумчиво проговорила Аленка, срисовывая очертания Острова.

– Надо стащить «Мемуары» и перерисовать ту первую карту, – сказал Филя, и я не поверила, что он это сказал. Воздушный шар, запретный он там или нет, изменил нас в одночасье и навсегда. Я как-то сразу это почувствовала. – Одолжи мне эту штуку, Аленка, я перерисую и отдам.

– Не боишься? – Аленка сунула ему ручку и стала смотреть вниз.

Далеко внизу серел шатер на берегу моря. Со всех сторон он был окружен маленькими красными искрами.

– Смотрите! – Я вцепилась в Аленкин рукав. – Встали! Нас ищут!

Искорки шевелились, бродили кругами, поблескивая в лунном свете серыми спинами…

– Проснулись, говоришь? – Аленка отложила карту и вцепилась в борта корзины двумя руками.

Тотчас снизу послышался вой.

– Кто это? Они всех сожрут! Я снижаюсь! – Васька запаниковал и действительно потянул веревку, открывающую клапан. Шар дернулся вниз.

– Осторожно ты, всех убьешь! – Филя оттолкнул его и схватил веревку сам. Шар дергало так и этак, он то снижался, то замирал. Я держалась за борта и тихо молилась про себя: ведь внизу уже прекрасно были видны звери.

Они были такие, как описываются в «Мемуарах». Здоровенные, серовато-телесные, слишком мало шерсти на длинных ногах. Я даже видела их лица (или все-таки морды?), как будто человеку нос вытянули. Звери сидели вокруг шатра и выли.

– Тихо вы! – цыкнула Аленка на парней, и Филя отпустил клапан:

– Кто это?

– Оборотни. Как в «Мемуарах». Бесовские твари…

– Все звери – божьи твари.

– А это бесовские. Наполовину люди, наполовину волки. Только глянь на их морды!

– Ничего, там же грот был, до наших не доберутся.

– Все равно… – Быстро, пока никто не остановил, я отвязала мешочек с песком и швырнула вниз. Упав, он разорвался так, что песок брызнул фонтаном. Послышался визг, но ничего с виду не изменилось.

– Сожрут.

– Не. Пока они в гроте, им ничего не грозит. Дуб не дурак. Или ты «Мемуарам» не веришь?

– Верю, но…

– А я нет, – огрызнулся Филя. Мать говорит, что в мемуарах люди часто приукрашивают – да просто врут.

– Когда она тебе такое говорила?

– Да было. Ты-то по вечерам все Аленку провожаешь, а мы болтаем. Она говорит, что, возможно, все было и не так. Мемуары – они для чтения пишутся, а не для того, чтобы запомнить, как было.

– По-твоему, Пророк врет?

– Я думал, врешь ты. Я думал Остров – мой дом. Я думал, что мне посчастливилось жить в одно время с Пророком в святом месте, где каждый получает по заслугам еще при жизни. Только они не заслужили!.. – Он заревел в голос и сел на дно корзины.

А шар поднимался выше, Остров становился все меньше. Я видела крошечный серый шатер, окруженный искорками звериных глаз, я видела маленький остров, окруженный суровым серым морем. И мы болтались на привязанном шаре, маленькая точка в огромном небе. Меня охватила невыносимая беспомощность, я села на дно рядом с Филей и тоже заревела.

Мы летали до рассвета и почти до рассвета мы с Филей рыдали на дне. Аленка ворчала про перепады давления (знать бы, что это такое), пыталась нас отвлечь – и все без толку. Только Васька смотрел сверху на землю и громко молился за всех нас.

Чудовища пропали, как в «Мемуарах», с первой полоской зари. Тогда мы сели и еще битый час заталкивали шар обратно в сарай, потому что даже рукастый Васька не смог посадить его прямо через крышу. Мы уже почти не боялись, что нас заметят: если кто подойдет, скажем, что рано встали – и все. Лишь бы шар не заметили.

Потом мы спустились на пляж и еще долго бродили туда-сюда, ожидая, пока проснутся все, и собирая ракушки для матери. Она сама почти не выходит, но каждый день просит, чтобы ей принесли ракушку. Вот и запасемся. Мы ходили сонные и молча, потому что боялись, что наши разговоры услышат в шатре, да и вообще лично мне не хотелось разговаривать. Я много узнала этой ночью и все не могла понять, что с этим делать.

Анна проснулась от тяжелого ощущения опасности. Сегодня. Что-то ужасное