Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

Но Касаткина по-настоящему волновали эти вопросы, потому и задавал.

Вместо ответа Юля прижалась к нему, обвила руками. Вот так, обнявшись и слушая дыхание друг друга, замирали они в те благословенные дни, когда Алексею казалось, что их связывает настоящая, неподдельная, всепоглощающая любовь.

А почему, собственно, казалось? Возможно, это и была она, но потом куда-то делась — притихла, затаилась в ожидании лучших времен.

Не он ли ее спугнул своей нерешительностью и бездействием?

Но ничего не поздно исправить!

Он нашел губами губы Юли, и блаженство — горячее и густое, как патока, — потекло по отвыкшему от ласки телу…

После стольких злоключений, на которые богаты были март и апрель, Леша Касаткин каждое утро просыпался с ожиданием еще каких-нибудь напастей. Но дни шли за днями, а жизнь, напротив, устаканивалась и приносила все больше удовольствий.

Начать с того, что он, чувствуя себя обязанным Юле, не мог уже отдалиться от нее и снова свести общение к редким звонкам и еще более редким визитам. Пауза в отношениях, длившаяся несколько месяцев, пошла на пользу: они соскучились друг по другу, и, как выразился бы поэт, вспыхнувшая искра вновь раздула пламя страсти. Алексею было хорошо с Юлей, а ей было хорошо с ним. Он прощал ей капризы, закрывал глаза на ее причуды, а она стала вести себя скромнее и покладистее. Оба в глубине души боялись совершить невольную ошибку и разрушить установившуюся гармонию.

Как-то само собой получилось, что они стали жить вместе. Юля, конечно же, не согласилась переехать в его клетушку, он и не настаивал. В ее трехкомнатном чертоге места для двоих было хоть отбавляй. Касаткин собрал самые необходимые пожитки и перебрался на Петроградскую. Юля сказала: «Давай попробуем жить семьей». Он ответил: «Давай» — деловито, сохраняя внешнее спокойствие, но по жилам разлилась истома, а нервы защипало предвкушение чего-то неизведанного.

Леша никогда еще не «жил семьей». С родителями — не считается. Он знал их с рождения и признавал их безоговорочное первенство во всех бытовых вопросах. Как скажут, так и будет. Сейчас же ему предстояло самому стать хозяином, или, во всяком случае, взять на себя часть хозяйской ответственности.

Квартира Юли нуждалась в мужской руке. Ее папа-профессор целиком посвятил себя науке и не сумел бы даже отставший плинтус к полу приколотить. Для устранения технических неисправностей в доме он нанимал шабашников за хорошую плату. Но папы уже не было в живых, а в число Юлиных умений не входило умение договариваться с сантехниками, электриками и прочими специалистами по ремонту жилья. Между тем в ванной подтекал кран, в кухне разболталась розетка, а в спальне немилосердно скрипела дверь.

Переселившись, Касаткин засучил рукава и на два-три дня превратился в универсального работягу: подкручивал, подвинчивал, паял, смазывал… Еще и генеральную уборку затеял: выбил во дворе ракеткой из всех ковров и паласов центнеры скопившейся пыли, протер тряпкой мебель, надраил зеркала и полировку, вымыл окна и освоил диковинную штуку — полотер. Привел тем самым квартиру в идеальное состояние и с радостью отметил, что Юле это понравилось.

Она тоже любила чистоту, поддерживала ее по мере сил. Однако в последнее время ей все чаще приходилось задерживаться в университете: помимо лекций и факультативов она вела кружок интернациональной дружбы, занималась другой общественной работой, поэтому Алексей днями оставался один. Зато вознаграждал себя за честные труды восхитительными вечерами, когда они ужинали вдвоем, пили чай, а после перемещались на кровать и забывали обо всем на свете. Касаткин и представить себе не мог, насколько это упоительно — засыпать и просыпаться, держа в объятиях любимую женщину. И знать, что это не сиюминутное наслаждение, а долгая и прочная связь, волшебная сказка, ставшая былью.

Когда все первоочередные хозяйственные дела были переделаны, у него появилось время задуматься о своем будущем. Семья семьей, но нужна и работа, которая приносила бы стабильный доход. Он все еще получал зарплату от «Авроры», но по причине дисквалификации уже месяц не выходил на площадку. За этот период команда совершила маленький и очень важный подвиг — дважды, на выезде и дома, обыграла сибиряков и отстояла право на будущий сезон выступать в Высшей лиге. Задача минимум, поставленная руководством, была выполнена.

Это достижение едва не стоило жизни главному тренеру Клочкову. В ответном матче, когда «Аврора» после первых пяти минут проигрывала ноль — два, у него засбоило сердце. Прямо из Дворца спорта «Юбилейный» Николая Петровича увезли в больницу, диагностировали инфаркт. Слава богу, спасли, но прошла уже неделя, а он по-прежнему лежал в реанимации в состоянии средней тяжести.

Узнав об этом, Касаткин позвонил Витьке Шкуту, и они встретились в столовке на Рубинштейна. Алексей принялся расспрашивать о самочувствии Петровича и ситуации в команде.

— Команда до летних сборов в отпуске, — просветил его Шкут, поглощая суп, в котором плавал обломок говяжьего мосла. — А Петрович на тебя обижен. Говорит, подвел Касаткин «Аврору». Еле-еле без тебя стыки вытащили…

— Но я же не нарочно!

— Ребята понимают, никто на тебя не злится. Сухарю ты вмазал знатно, я бы тоже не сдержался. Тварь он… Но у Петровича свой резон, ты же его знаешь. И главное, его задело, что ты пропал — не звонил, не появлялся… Как будто тебе пофиг, что мы за выживание бьемся.

— Я думал, он меня видеть не хочет. Не стал лишний раз раздражать, ждал, когда чемпионат закончится…

Касаткин не стал добавлять: пока «Аврора» бодалась на льду с новосибирцами, ему довелось противостоять криминальным элементам, а потом налаживать совместную жизнь с Юлей, что совершенно выбило его из привычной колеи. Причины уважительные, но разве нельзя было выкроить минутку и потолковать с Клочковым по телефону? Извиниться, высказать слова поддержки. И на решающую игру мог бы съездить, поддержать своих личным присутствием. Он все-таки капитан, этого звания его никто не лишал. А должность капитана обязывает быть с командой единым целым, даже если отсутствуешь на площадке.

В общем, плохо он поступил, спору нет. И обида Петровича — законная.

Касаткин воткнул вилку в недоеденный бифштекс, отодвинул тарелку на край стола.

— Как думаешь, прорвусь я к нему? Прямо сегодня бы съездил…

— Нет. — Шкут дохлебал суп, приложился к стакану с грушевым компотом. — К нему никого не пускают. И это… Не волнуй его, подожди. Вот наладится у него мотор, тогда и поговорите.

…Домой Алексей возвращался в настроении, близком к отвратительному. Беседа