Следователь по особо важным… телам 18+. Том 2 - Игорь Некрасов

Я мысленно присвистнул. «Ничего себе. Целая семья. И она не скучает?» Я уже открыл рот, чтобы спросить, но она опередила меня — видимо, по моему лицу поняла, что вопрос повис в воздухе.

— По ним я, конечно, скучать, — сказала она, и голос её стал чуть тише, мягче. — Но жить там… — она чуть помедлила, подбирая слова, — … как там у вас говоритца, эм… просто… ху-и-та. — она сделала короткую паузу, и в её глазах мелькнуло что-то — не грусть, а скорее тень воспоминания, которое не хочется ворошить.

Она сказала «хуита»? — удивился я. — Кто, блин, научил её таким словам?

— У нас там, знаете ли, всё строго, — продолжила она. — Очень строго. И вообще… мне кажется, я единственная, кто вообще сумел уйти от племени.

Она продолжала что-то говорить о племени, и я слушал её, периодически поглядывая на приборную панель, так как заметил, что стрелка температуры двигателя начала подползать вверх. Не то чтобы это было редкостью в такой машине, но совсем недавно я менял термостат, и вроде бы эта проблема должна была исчезнуть. Но сейчас стрелка снова ползла вверх — медленно, но уверенно, и меня это насторожило.

Чёрт, — мелькнуло в голове. — Только этого не хватало. Сейчас ещё закипит, и придется встать на дороге. Но искать сервис, разбираться с машиной времени не было. Совсем. И поэтому я решил ехать дальше, поглядывая на стрелку — пока та держалась в допустимых пределах.

Я перевёл взгляд на Наоми и заметил, что между нами повисла пауза. Не неловкая, скорее та, которая бывает, когда слова закончились, а молчание ещё не стало тяжёлым.

Но что-то нужно было сказать. И я заговорил — просто, без принуждения:

— Ну-у, у нас тут тоже… всё довольно строго. Неужели там хуже?

Она чуть повернула голову, и в её глазах мелькнула тень — не грусти, а скорее памяти, которая не отпускает.

— Хуйже, — сказала она, и в голосе прозвучала уверенность. — Намного-о-о хуйже. — она сделала короткую паузу, собираясь с мыслями, и начала: — У нас вот девочек отдают замуж очень рано. Иногда в двенадцать. Или в тринадцать. И это решают родители — ты не можешь сказать ноу. Ты просто идёшь за мужчину, которого, может, видишь первый раз в жизни.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

Двенадцать лет? Замуж? Да уж, у нас такое не принято…

— И это не всё, — продолжила она, и голос её стал ровнее, будто она перечисляла то, что давно перестало быть болью и стало просто фактом. — Женщины у нас не возможно работать. Не могут выходить из деревни без разрешения мужчины. Не могут учиться, если мужчины против. — она повела рукой в воздухе, будто отгоняя что-то. — А я всегда хотела узнать что-то новое. И когда у нас недалеко открытца миссионерская школа, папа разрешал мне туда ходить, но толька до определённого момента. Дальше начал говорить: «Тебе нельзя. Девочке не нужно такое». Но я всё равно ходила туда.

Я слушал её и краем глаза поглядывал на дорогу. Машина шла ровно, стрелка температуры замерла на одном месте и больше не поднималась. А город по-прежнему проплывал мимо: дома, витрины, редкие машины.

Молодец, — подумал я, и мысль эта была простой, без зависти, без снисхождения. — Если у них там всё настолько строго, а она всё равно пошла за знаниями — это много о чём говорит о том, какая она. Я вот привык, что если человек хочет учиться — он идёт и учится. Если хочет работать — работает. Если не хочет замуж — не выходит. А у неё всё было иначе. Каждый шаг — как преодоление. Каждое желание — как борьба.

Само собой, я не сказал этого вслух. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как это будет звучать. «Молодец» — слишком просто и, наверное, слишком мелко для того, что она сделала.

Поэтому я просто сказал:

— Да уж. — я переключил передачу и добавил, чуть помедлив: — А у вас там есть работа какая-нибудь? Ну, где можно работать и ну заработать на что-то.

Наоми поправила волосы, и в её глазах мелькнула та самая задумчивость, которая появлялась, когда она подбирала слова.

— Ну, работа есть, да, — сказала она. — Но не так, как у вас.

— Это как? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.

Она помолчала пару секунд, собираясь с мыслями, и начала:

— У нас очень ценится скот. Коровка, козка. Мы их разводим, и у нас их очень много. Можем продавать потом это. — она чуть повела рукой в воздухе, будто перебирая варианты. — Ещё делаем украшения, как я уже говорить. Из глины, из масла и пасты, из кожи. Их тоже можно продавать. На рынке. И также… — она чуть улыбнулась и продолжила: — .. фоткаться с туристами можна. Станцевать для них. Спеть. Всё за деньги. А потом на эти деньги купить еда. Или что-то ещё.

Я слушал и понимал, что в её словах было что-то такое, от чего я невольно улыбался. И дело было не только в её акценте, который меня веселил, но также и в том, что мне было интересно её слушать.

Надо же, видимо, они вообще не развиты, раз это их основной источник заработка, — подумал я. — Это прям как в средние века.

Вслух я ничего не сказал. Просто слушал.

Наоми же продолжила говорить, и голос её стал чуть мягче, будто она вспоминала что-то своё:

— Но вообще… — она чуть помедлила, — в основном мы занимаемся детьми. Готовим. Доим коров. Убираем. А остальное… — она повела плечом, — … остальное обычно мужчины делают.

Я понимающе кивнул и решил, что это действительно совсем другая жизнь. Не похожая на нашу. И, может быть, именно поэтому мне и было так интересно её слушать.

Наоми в этот момент чуть приоткрыла окно — видимо, стало душно или просто захотелось свежего воздуха. В машину ворвался лёгкий вечерний ветер, и её волосы, выбившиеся из пучка, чуть шевельнулись.

— А почему… ваша сестра не последовала вашему примеру?

— Оу, она вообще не такая, — сказала она, и в голосе послышалась та самая лёгкая, почти незаметная усмешка, с которой говорят о близких, когда их любят, но не понимают. — Как у вас говорят… — она чуть запнулась, — … ей там всё хорошо. Она никогда не хотела уходить. Никогда не хотела учиться. Ей нравилось… — она повела рукой в воздухе, — … всё это. Наша жизнь и наши традиции. — она чуть задумалась,