"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

Все было бы довольно терпимо, если бы ей удалось полностью вписаться в окружающий мир. Но Берлин действовал на нее не лучшим образом. Для Бернарда он был вторым домом, и он любил этот город, но для Фионы он был мегаполисом из ночных кошмаров. Она пришла к выводу, что приступы депрессии и ее ночные кошмары, из-за которых она часто просыпалась в холодном поту, задыхаясь, имеют причиной не только одиночество или даже чувство вины из-за того, что она бросила мужа и детей. Берлин давил на нее. Берлин грыз ее сердце, и она не могла справиться с этим чувством. Все это было, конечно, ерундой, но порой она теряла душевное равновесие, и это беспокоило ее.

В уединении своей квартиры на Франкфуртераллее, когда она позволяла себе наконец оторваться и от дел, и от попыток усовершенствовать свой немецкий и русский языки, она порой выкраивала время на то, чтобы задуматься над причинами, в силу которых оказалась в таком отчаянном положении. Она отбрасывала скрупулезный аналитический подход, излюбленный у психологов и романистов, с помощью которого она бы, конечно, провела прямую линию между причинами и следствием к ее отцу, школьному пансиону, ее тайной работе на правительство и сегодняшней необходимости со всей убедительностью существовать в другой жизни. Она с большим трудом нашла в себе способности играть эту роль, и причины ее недомоганий крылись отнюдь не в каких-то недостатках ее личности.

Она освободилась от стремления ощущать себя маленькой девочкой, которая идет в пансион, содрогаясь от предстоящей встречи с ним, — не тем, что она маршировала в колоннах, выкрикивая лозунги, а в глубине души. Поэтому ее внешняя трансформация была полной и убедительной. Она на самом деле стала совершенно другим человеком! И хотя она не призналась бы в этом ни одной живой душе, она даже наделила собственным именем того старательного работника, который в ее облике каждодневно являлся работать на Карл-Либкнехтштрассе и не покладая рук трудился во славу немецкого социалистического государства: человек этот именовался Стефаном Миттельбергом — имя это пришло ей на ум, когда она листала справочник; принадлежало оно, конечно, мужчине, потому что в конторе она ощущала себя только мужчиной. «Давай же, Стефан, — говорила она себе каждое утро, — пора вставать». И, причесывая волосы, она видела жесткий взгляд «Стефана», смотревшего на нее из зеркала. Было ли существование «Стефана» подтверждением происходящих в ней эмоциональных изменений? Или возникшей в ней жестокости? Или раскованности? Не «Стефан» ли был причиной ее внезапного романа с Гарри Кеннеди? Как иначе она могла объяснить поступок, который совершенно не вязался с ее личностью? Словом, со «Стефаном» ей повезло: в случае необходимости она поносила за неприятности «Стефана». Может, со временем она даже проникнется любовью к своему новому грубоватому обличью…

Вообще она концентрировалась лишь на том, чтобы быть первостатейным аппаратчиком, тем боссом, с которым предпочитал работать Ренн. Но она была иностранкой, она была женщиной и порой нуждалась в совете и помощи, когда ей приходилось иметь дело с изощренными интригами в конторе.

— Как долго тут будет находиться этот новый человек? — спросила Фиона в один прекрасный день, когда, расправившись со всеми бумагами, они с Ренном с удовольствием оглядели пустые столы.

Ренн уставился на нее, не скрывая своего изумления перед ее непосредственностью и отсутствием информации. Что было странно, особенно после того, как Фиона получила награду от русских. Она была вручена ей на маленькой церемонии в зале на Норманненштрассе. Ренн был счастлив, что отсвет ее славы падал и на него.

— Новый человек? — переспросил он. Он никогда не вдавался в такие разговоры.

— Такой молодой… со светлыми вьющимися волосами… — Она сделала паузу. — Что я говорила?

Ренн счел ее невежество странным и трогательным. Все обитатели здания уже привыкли к виду офицера службы политической безопасности из Москвы.

— Вы имеете в виду лейтенанта Бакушина? — спросил он.

— Да. Что он здесь делает?

— Он один из следователей по делу Москвина.

— Делу Москвина? Павла Москвина?

— Ну да. На прошлой неделе оно возбуждено в Москве.

— По какому основанию?

— Недостойное поведение.

— Недостойное поведение?

— Таков принятый стиль. Само же расследование, конечно, ведется в секрете.

— И приговор объявляется или он тоже держится втайне?

— Лейтенант Бакушин пока собирает доказательства. Скорее всего, он захочет переговорить и с вами, фрау директор.

— Но Москвин только что был представлен к званию полковника, — сказала Фиона. Она так и не поняла, что Ренн пытался ей сообщить.

— Лишь для того, чтобы ему было проще давать указания людям из посольства во время своего пребывания в Лондоне. Его звание значит куда меньше, чем на Западе. Оно лишь помогает ему осуществлять свои властные функции.

— И должность лейтенанта Бакушина считается выше?

— Лейтенант имеет право арестовать и посадить за решетку любого человека в данном здании, не консультируясь с Москвой, — просто сказал Ренн. У Фионы похолодела кровь в жилах.

— У нас есть какое-то представление о сути обвинения против Москвина?

— Он обвиняется в серьезных преступлениях, — сказал Ренн.

— Какого рода преступления можно считать таковыми?

— Обвинение против полковника Москвина такого рода, что нам бы лучше не обсуждать его.

— Я слышала, что у полковника много влиятельных врагов в Москве, — сказала Фиона.

Ренн никак не отреагировал. Фиона было подумала, что сейчас он пробормочет извинение и покинет ее кабинет — как часто поступал, когда она слишком настойчиво требовала у него ответов на вопросы, которых у Ренна не было, — но он этого не сделал. Обойдя стол, Ренн остановился рядом с ней.

— В Лондоне майор Эрих Штиннес водит за нос английскую секретную службу, создавая там такую сумятицу, что я даже представить себе не могу; полковник Москвин в Англии осуществляет поддержку этой операции. Москва