Тени Гонконга - Кристен Лэш
Ночью, лежа на теплой лежанке возле храпящей Второй Сестры, я опять не могу уснуть. Я почти каждую ночь плохо сплю. Тьма в нашем доме похожа на тьму в зале почитания предков, и я боюсь, что она меня уже проглотила.
Выпустите меня! Пожалуйста, кто-нибудь, выпустите меня!
Я спрыгиваю с лежанки, зажигаю свечу, и все опять становится нормальным. Я знаю, что свечу надо загасить прежде, чем снова лечь. Надеюсь, люди могут жить без сна, а мы просто об этом не знаем.
Я иду со свечой к маленькому столику, где ма занимается своим творчеством. Занималась. Ма художница по бумаге – она может сделать что угодно, лишь бы это было связано с бумагой, от простых набросков до огромных картин и затейливых кукол для театра теней. А теперь ее карандаши, краски и кисточки лежат на столике и ждут, когда она вернется, – как и все мы.
Ма говорила, что когда-нибудь меня научит.
Не думая толком о том, что я собираюсь делать, я на цыпочках подхожу к тому месту, где спит па. У него под боком фотография ма в рамочке. Я осторожно ее поднимаю. На фотографии ма слегка наклонилась, смотрит куда-то мимо фотографа и улыбается. Она красивая, как богиня луны Чанъэ. Если смотреть на фотографию правильно, под нужным углом, можно услышать, как она смеется. Я называю это фотоволшебством.
Держа фотографию в горячих ладонях, я спешу к рисовальному столику и забираюсь на табуретку. Потом хватаю один из карандашей ма и начинаю рисовать на листке бумаги ее портрет.
Увы, на фотографию он не особенно похож.
Закончив рисунок, я даю самой себе крошечное, размером с дынный леденец, обещание: не произнесу больше ни слова, пока ма не вернется. Потому что вдруг Старшая Сестра права и ма ушла из-за меня? Потому что у нее уши заболели от того, что я всегда разговариваю. Или плачу. У ма-то такой красивый голос, будто у нее во рту шелк трепещет. Я бы ни за что не устала слушать, как она говорит. А иногда она пела, и это было еще лучше.
Па часто говорит, что в другой жизни она могла бы петь в ярко освещенном городском театре, но именно эта жизнь стала для ма судьбой.
Наверное, судьба – это когда нужно петь в темноте.
Сегодня к нам в гости из Шанхая, города на море, приехали человек по имени Дядя и его жена.
Старшая Сестра говорит, что это они в первый раз к нам приехали, потому что Дяде очень жаль, что ма пропала. Не знаю, чего ему жаль, если не он ее забрал. И я его не виню за то, что он не приезжал раньше: Дядя слишком большой для нашего домика, ему приходится пригибать голову, чтобы не стукаться о потолок. У него короткие седые волосы, похожие на ростки фасоли, и серьезные глаза, а одет он в плотное подпоясанное одеяние с длинными болтающимися рукавами. Кожа у него как утреннее небо – тонкая и светлая.
Дядя ни капли не похож на ма, хотя Старшая Сестра клянется, что он давно потерянный старший брат ма. Из ее давно потерянной семьи.
Стульев у нас мало, так что Дядя и его жена садятся на лежанку.
Дядину жену зовут Первая Жена, хотя никаких других он не привез. Первая Жена хмурая, и вид у нее какой-то ощипанный. Волосы жесткие и волнистые, похожие на гриб муэр, когда он варится в горшке, а на ее платье-ципао столько цветов, что мне хочется чихнуть. Она смотрит на нашу лежанку и кривит губы так, будто никогда до сих пор не видела, чтобы из глины делали кирпичи и складывали из них возвышение, чтобы на нем спать. А потом и на меня смотрит точно с таким же лицом.
Старшая Сестра, стоя рядом со мной, бормочет себе под нос, что Дядя невероятно богат, получил наследство от семьи, что наша ма росла в Шанхае в богатой семье, но убежала из дома и однажды услышала, как па играет на эрху, поэтому не могла за него не выйти, пусть даже он беден, как енотовая собака, – просто не могла прогнать из головы звук его эрху.
Но Старшая Сестра часто несет невероятную чушь.
– А есть ли у кого-то из детей талант к работе с бумагой? – спрашивает дядя у па, который неподвижно стоит у печки.
– Третья Сестра чудесно вырезает, – говорит па, хотя это полное вранье. Ма никогда не разрешала мне брать ее ножи для вырезания. И даже острые карандаши.
Мне начинает щипать лицо, потому что теперь карандаши уже не такие острые, я же столько ими рисовала по ночам.
Дядя смотрит на меня.
– Сколько тебе лет, Третья Сестра?
Я сжимаю губы.
– Манеры у нее, как у ослицы. Она немая или просто невежа? – спрашивает Первая Жена.
– Ей шесть, – говорит па, хотя обычно считается, что мне семь.
– Иди сюда, – командует мне Дядя, и Вторая Сестра толкает меня вперед. Дядя вытаскивает из одного из своих огромных рукавов маленькую лошадку из чего-то белого и протягивает мне ее на открытой ладони, чтобы я ее разглядела. Пальцы у него тоже белые и как будто из чего-то вырезанные. – Вот тебе подарок, – говорит он. – Это твердый фарфор. Настоящий. Ну же, бери.
Я не хочу прикасаться к его руке и беру лошадку двумя пальцами.
Перевожу взгляд на па – он кажется маленьким и сгорбленным.
– Третья Сестра – это не годится, – говорит Дядя. – Надо тебя называть Маленькая Мей. – Он встает, чуть не сталкивая с лежанки свою тощую жену. – Ну хорошо, пока все. Может, еще когда-нибудь увидимся, – обращается он к па. – Если японская армия нам не помешает.
У моих сестер озадаченный вид, а может, и у меня тоже, потому что у нас в деревне слово «японский» произносят только особенным шепотом, похожим на детский.
Я мало что знаю о японцах – иногда мы находим в канавах мертвых партизан генералиссимуса Чан Кайши, но не знаем, откуда они берутся. Бабуля громким шепотом говорит: «Это японцы», и я тогда представляю себе японцев существами вроде драконов, которые сбрасывают людей с неба.
Список вещей, о которых нельзя говорить вслух, становится все длиннее: сначала японцы, теперь ма.
Скоро будет неважно,
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 77 стр.