Лондонский матч - Лен Дейтон
Меня здесь ожидал молодой офицер из контрразведки. Мы поздоровались, и он доложил, что женщина была подвергнута только краткому предварительному допросу. Она сперва хотела сделать заявление, но потом отказалась, сообщил офицер. Он послал человека за пишущей машинкой, чтобы записать ее заявление, если она передумает. Он передал мне деньги в западных марках, водительские права и паспорт – содержимое ее сумочки. Водительские права и паспорт были британскими.
– У меня есть карманный магнитофон, – сказал я, не понижая голоса. – Мы выберем, что надо напечатать после того, как я с ней поговорю. А потом я попрошу вас засвидетельствовать ее подпись.
Женщина сидела в крошечной кухне. На столе стояла грязная посуда и валялись заколки для волос, очевидно, из сумочки, которая была у нее на коленях.
– Капитан сообщил мне, что вы хотите сделать заявление, – сказал я по-английски.
– Вы англичанин? – спросила она.
Женщина сначала посмотрела на меня, а потом на Вернера. Она не проявила особого удивления, увидев нас с Вернером в вечерних костюмах и выходных туфлях. Она должна была по нашему виду догадаться, что мы несли службу внутри дома, где шел прием.
– Да, – ответил я и дал знак Вернеру удалиться.
– Вы официальное лицо? – спросила она. У нее был преувеличенный светский акцент, как у продавщиц в магазинах, торгующих произведениями искусства на Найтсбридж.
– Я хочу знать, в чем меня обвиняют. И должна вас предупредить, что знаю свои права. Я арестована?
Я взял со стола хлебный нож и помахал им перед нею.
– По закону 43 Объединенной военной администрации, который еще действует в этом городе, обладание таким хлебным ножом может повлечь за собой ответственность и наказание вплоть до смертной казни.
– Вы, наверное, сумасшедший. Война окончилась почти сорок лет назад.
Я резко бросил нож на полку. Она вздрогнула от этого звука. Подвинув кухонный стул, я сел перед ней – так, чтобы нас разделяло расстояние всего в один ярд.
– Вы не в Германии, – сказал я. – Здесь Берлин. А закон 511, ратифицированный в 1951 году, предусматривает десять лет тюрьмы за сбор и хранение информации. Не только шпионская или разведывательная работа, а просто сбор информации рассматриваются здесь как преступление.
Я раскрыл ее паспорт и сделал вид, будто впервые читаю, что там написано: имя, профессия и прочее.
– Только не говорите мне, что вы знаете свои права. У вас вообще нет прав.
Я прочитал вслух данные паспорта:
– Кароль Эльвира Миллер, родилась в Лондоне в 1930 году, професссия – школьная учительница.
Потом я посмотрел на нее. Она холодно встретила мой взгляд и сидела, как перед фотокамерой, снимающей ее для паспорта. Ее волосы были прямыми и короткими, как у мальчика. У нее были умные голубые глаза, прямой нос, и ей шло дерзкое выражение лица. Когда-то она была хорошенькой, но сейчас выглядела худой и усталой, и ее старило давно вышедшее из моды платье и отсутствие косметики.
– Эльвира. Это немецкое имя, не так ли?
Она не выказала и тени страха, улыбнулась, как это часто делают женщины в обычных разговорах.
– Это испанское имя. Моцарт использовал его в «Дон Жуане».
Я кивнул.
– А Миллер?
Она улыбнулась встревоженно. Это не был страх, это была скорее улыбка человека, который хочет казаться дружески настроенным. Мои запугивающие слова возымели действие.
– Мой отец – немец… вернее, был немцем. Из Лейпцига. Он эмигрировал в Лондон задолго до прихода Гитлера. Моя мать англичанка… из Ньюкасла, – добавила она после долгой паузы.
– Вы замужем?
– Муж умер десять лет назад. Его фамилия Джонсон, но я снова взяла свою девичью фамилию.
– Дети?
– Дочь замужем.
– А где вы преподавали?
– Я была помощником учителя в Лондоне, но работы становилось все меньше и меньше. Последние несколько месяцев я была практически безработной.
– Вы знали, что находится в том конверте, который вы взяли из автомобиля вчера вечером?
– Я не стану напрасно тратить ваше время на всяческие извинения. Мне известно, что там были секретные сведения.
Она говорила все это совершенно спокойно, в манере школьного учителя.
– И вы знали, для кого это предназначено?
– Я хочу сделать заявление. Я уже говорила тому офицеру. Я настаиваю, чтобы меня отправили обратно в Англию, для встречи с кем-нибудь из английской службы безопасности. Там я сделаю полное заявление.
– Зачем? – спросил я. – Зачем вы так рветесь обратно в Англию? Вы русский агент, и мы оба это знаем. Какая разница, где вам предъявят обвинение?
– Я поступила глупо, – сказала она. – Теперь это понимаю.
– Вы это поняли до или после вашего задержания?
Она раздвинула губы в принужденной улыбке.
– Это был просто шок.
Она положила руки на стол. Они были белыми, но уже с теми коричневыми пятнами, которые появляются с возрастом. И там были пятна от никотина и от чернил на указательном и большом пальцах.
– Я не могу оправиться от шока. Представьте себе мое положение – сидеть здесь и смотреть, как люди из службы безопасности роются в моих вещах. У меня было достаточно времени, чтобы понять, как глупо я поступила. Я люблю Англию. Мой отец так меня воспитал, что я полюбила все английское.
Несмотря на это заявление, вскоре перешла на немецкий. Она не была ни немкой, ни англичанкой. Я понял, что у нее не было настоящих корней, и почувствовал что-то общее со мной.
Я сказал:
– А тот человек?
Она взглянула на меня и нахмурилась. Она ожидала поощрения, моей улыбки в ответ на ее улыбку или хотя бы намека на то, что ничего плохого с ней не случится.
– Человек… тот самый, который заставил вас совершить эту глупость?
Она уловила оттенок презрения в моем голосе.
– Нет, – сказала она. – Я сделала все это по своему разумению. Я вступила в партию пятнадцать лет назад. После смерти мужа я искала для себя какое-то дело. И стала активным членом союза учителей. И в один прекрасный день я решила идти до конца.
– А что это значит – идти до конца, миссис Миллер?
– Фамилия моего отца Мюллер. Я это говорю вам сама, потому что вы все равно узнаете. Гуго Мюллер. Он изменил фамилию на Миллер, когда принимал гражданство в Англии. Он очень хотел, чтобы мы все стали англичанами.
Она снова положила руки на стол и, когда говорила, не отрываясь