Лондонский матч - Лен Дейтон

– Что это значит, Вернер? – спросил я.

Официант посмотрел на меня, потом на Вернера и, когда Вернер кивнул, сказал:

– Связник шел к припаркованному автомобилю… Женщина примерно сорока лет, может быть старше. У нее был ключ, который подошел к дверце автомобиля. Она открыла ящик для перчаток и забрала конверт. Когда ее взяли, конверт еще не был распечатан. Капитан ждет указаний: отвезти эту женщину в офис или держать здесь, в фургоне, на случай, если вы захотите с ней поговорить.

Музыка прекратилась, и танцоры зааплодировали. Где-то в дальнем конце танцевального зала какой-то мужчина затянул старую народную песню. Потом он умолк, засмущавшись, и послышался смех.

– Она дала берлинский адрес?

– Крейцберг. Жилой дом возле Ландвер-канала.

– Пусть ваш капитан отвезет женщину к ней домой. Обыщет квартиру и дождется нас. Позвоните сюда и подтвердите, что она дала правильный адрес. Мы приедем позже и поговорим с ней.

Я добавил:

– Не разрешайте ей звонить по телефону. Убедитесь, что конверт не распечатан. Мы знаем, что в нем. Мне он нужен как доказательство, поэтому не давайте никому в нем копаться.

– Да, сэр, – сказал официант и удалился, идя через танцевальный зал, который уже покидали танцоры.

– Почему ты мне не сказал, что это один из твоих людей? – спросил я Вернера.

Вернер хихикнул:

– Видел бы ты сейчас свое лицо!

– Вернер, ты пьян, – сказал я.

– Ты не узнал копа в форме. Что с тобой, Берни?

– Мне надо было догадаться. Их всегда используют для уборки грязной посуды. Коп не годится в официанты, потому что не понимает в винах и закусках.

– А тебе не кажется, что мы напрасно следили за его автомобилем?

Он начал меня раздражать, и я ему сказал:

– Если бы у меня были твои деньги, я не стал бы организовывать засады с такой прорвой копов и людей из службы безопасности.

– А что бы ты делал?

– С деньгами-то? Если бы у меня не было детей, я нашел бы какой-нибудь маленький пансион в Таскани, где-нибудь недалеко от пляжа.

– Допускаю. Но ведь ты не считаешь, что мы зря следили за его автомобилем, верно?

– Ты просто гений.

– Не нужно сарказма, – ответил Вернер. – Теперь ты его заполучил. А без меня ты получил бы яйцами по морде.

Он тихонько рыгнул, прикрывая рот рукой.

– Правильно, Вернер, – сказал я.

– Пойдем и займемся этим подонком… У меня сразу возникли подозрения насчет этого автомобиля. Он запирал дверцу и осматривался вокруг, как человек, который кого-то ждет.

Здесь проявились дидактические способности Вернера. Ему бы стать школьным учителем, как хотела его мать.

– Ты пьяный дурак, Вернер, – сказал я.

– Так я пойду и арестую его?

– Иди, – сказал я.

Вернер заулыбался. Он доказал, что мог бы стать отличным полевым агентом. Вернер был очень, очень счастлив.

Он, конечно, поднял шум. Требовал вызвать своего адвоката, хотел поговорить со своим боссом и с каким-то другом из правительства. Я хорошо знал людей этого типа. Он брал нас на испуг, будто это мы, а не он, схвачены за то, что воровали секреты для русских. Он все еще протестовал, когда его отправляли с командой, производившей арест. На них же это не произвело никакого впечатления, все это они уже видели не раз. Это были опытные люди из политического отдела разведки в Бонне.

Они забрали его в офис разведки в Шпандау, но я знал, что в эту ночь они ничего от него не услышат, кроме негодования. Завтра он, может быть, немного поостынет и что-то скажет прежде, чем подойдет то время, когда они должны по закону его арестовать или отпустить. К счастью, не мне придется принимать это решение. А я тем временем решил поехать и посмотреть, что представляет собой эта женщина.

Вел машину Вернер. На обратном пути в Крейцберг он больше помалкивал. Я смотрел в окно. Берлин – это историческая книга насилия двадцатого века, и каждая улица вызывает воспоминания о том, что я когда-то слышал, видел или читал. Мы ехали по дороге, идущей вдоль Ландвер-канала, который, извиваясь и крутясь, проходит через самое сердце города. Его маслянистые воды хранят много темных секретов. В 1919 году, когда спартаковцы подняли вооруженное восстание и пытались захватить город, два офицера конной гвардии схватили коммунистического лидера Розу Люксембург в ее штабе в отеле «Эдем», недалеко от зоопарка, избили, потом расстреляли и бросили тело в канал. Офицеры утверждали, что ее увезли озверевшие повстанцы, но четыре месяца спустя вздувшееся тело всплыло и было прибито к шлюзовым воротам. Теперь в Восточном Берлине они назвали в ее честь улицу.

Но не все призраки исчезали, попав в канал. Случалось и обратное. В феврале 1920 года полицейский капрал вытащил из канала у моста Бендлер тело молодой девушки. Его доставили в госпиталь Елизаветы на Лютцовштрассе и идентифицировали как великую княгиню Анастасию, младшую дочь последнего царя России, единственную спасшуюся от расстрела.

– Это здесь, – сказал Вернер, подъезжая к краю тротуара. – Хорошо, что тут перед дверью торчит коп, а то мы, вернувшись, увидели бы нашу машину раздетой до самого шасси.

По адресу, данному связной, мы обнаружили обшарпанный жилой многоквартирный дом девятнадцатого века, забитый в основном турецкими иммигрантами. Когда-то внушительный подъезд из серого камня хранил на себе отметины прошедшей войны и был испещрен яркими мазками краски из баллончиков. Внутри мрачного входного холла пахло острыми приправами, грязью и дезинфекцией.

В этих старых домах нет нумерации квартир. Мы отыскали людей из контрразведки на самом верхнем этаже. На двери были две задвижки. Когда мы появились, двое людей все еще делали обыск. Они простукивали стены, приподнимали доски пола, засовывали отвертки в штукатурку и вели себя с той особой бесцеремонностью, которую демонстрируют люди, имеющие на то благословление правительства.

Это была типичная явочная квартира, какие обычно арендовал КГБ. Верхний этаж: холодно, неустроенно, но дешево. Может быть, они выбирали такие убогие места, чтобы лишний раз напомнить о тяжелом положении бедных людей в условиях капиталистической экономики. А может быть, потому, что в такого рода местах никто не интересовался приходящими и уходящими людьми независимо от времени суток.

Ни телевизора, ни радио, ни мягкой мебели. Железные кровати со старыми серыми одеялами, четыре деревянных стула, небольшой стол, покрытый пластиком, а на нем грубо нарезанный черный хлеб, кипятильник, облупившийся чайник, молоко в банке, растворимый кофе и кубики сахара, судя по обертке, взятые в отеле «Хилтон». Здесь же лежали три дешевые немецкие книги с загнутыми страницами – Диккенс, Шиллер и