Удар кошачьей лапой - Сьюзан Спэнн

Взгляд Маюри скользнул к Хиро, словно притянутый его мыслями. Самурай наклонил голову ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но недостаточно для выражения почтения.

– Я Мацуи Хиро, переводчик и писец отца Матео.

Вымышленная фамилия слетела с его губ естественно. Телохранитель пользовался ею так долго, что она ощущалась почти собственной.

– Я не видела вас здесь прежде, – произнесла Маюри.

Это не было ни вопросом, ни обвинением, но в то же время – и тем и другим.

– Прежние визиты господина касались только его религии, – пояснил Хиро, – но на этот раз он может столкнуться со словами, которых не поймет.

Маюри кивнула, но не поклонилась в ответ. Хиро решил простить эту бестактность. Хозяйки чайных домов стояли вне социальной иерархии, и хотя обычно они угождали мужчинам-гостям до подобострастия, нынешнее утро не было обычным, да и Хиро, строго говоря, не был гостем.

– Маюри владеет чайным домом «Сакура», – отметил отец Матео.

Его спутник не нуждался в объяснении. Успешные гэйко часто покупали или наследовали подобные заведения, выходя на покой, и хотя сейчас Маюри слишком состарилась, чтобы петь и танцевать для увеселения мужчин, в молодости она, несомненно, разбивала сердца и опустошала кошельки.

Хозяйка дома отступила от двери.

– Входите.

Кедровый пол в прихожей блестел, словно мед, под ее ступнями, обтянутыми носками. Хиро пожалел слугу, в чьи обязанности входит содержать дом в чистоте. Он снял свои гэта[6] и ступил на приподнятый пол, но замер, пропуская отца Матео вперед.

Телохранитель старательно поддерживал впечатление, что священник заслуживает величайшего почтения и уважения, тогда как сам он – всего лишь писец низкого ранга. Первый и главный способ защиты для синоби – отвлечение внимания.

Пространство прихожей покрывали шесть татами. Большинство таких помещений не превышали размером четырех татами[7], и дополнительное пространство создавало ощущение роскоши и свободы. У восточной стены стояла декоративная ширма с изображением торговцев и самураев, веселящихся с дамами. Хиро вдохнул аромат дорогого кедра, смешанный с чем-то едва уловимым и сладким, напоминающим о далеких цветущих садах.

Прямо и направо дверной проем открывался в центральный зал, но, прежде чем Маюри провела их дальше, отец Матео спросил:

– Неужели правда произошло убийство?

От такой прямоты хозяйка подняла подведенные брови. Хиро сделал вид, что ничего не заметил. Иезуит пытался вести себя как японец, но его западная натура всегда проявлялась в момент волнения. По крайней мере, он пока хотя бы не начал машинально приглаживать волосы.

Маюри сохраняла молчание достаточно долго, чтобы продемонстрировать свое неодобрение.

– Самурай мертв.

– Саюри наверняка не убивала его, – заявил отец Матео.

Отсутствие ответа говорило само за себя.

– Я не верю в это, – настаивал священник. – Могу я увидеть ее?

Окаасан[8] склонила голову в знак согласия.

– Следуйте за мной.

Она провела их в квадратный зал площадью в двенадцать татами. Раздвижные двери в восточной и западной стенах, по три с каждой стороны, вели в приватные комнаты, где женщины развлекали гостей. В отличие от проституток, которым нужно было лишь место для матраца-футона, настоящим гэйко требовалось пространство для пения и танцев, а также очаг для подачи еды и чая.

Дверь в северной стене была распахнута в еще одну комнату где работницы чайного дома собирались для трапез и бесед или ожидали прибытия гостей.

Хиро отвел взгляд. Воспитанные люди не пялятся в частные помещения, к тому же он успел заметить, что там нет непосредственной угрозы.

Маюри опустилась на колени перед второй раздвижной дверью на западной стороне.

Пока она расправляла кимоно вокруг колен, отец Матео прошептал своему спутнику:

– Почему она становится на колени?

– Ни одна уважающая себя гэйко не откроет внутреннюю дверь стоя, – тихо ответил Хиро. – Разве Саюри не поступала так же?

– Я сказал ей, что христиане преклоняют колени только перед Богом.

Прежде чем самурай успел ответить, Маюри подняла взгляд.

– Саюри объяснит вам, что вы увидите, но будьте осторожны. Сцена может… потрясти вас.

– Вы еще не прибрались? – В голосе отца Матео прозвучала нота раздражения.

Хиро мысленно отметил, что нужно еще раз напомнить священнику о правилах этикета. Мертвым самураям нет дела до оскорблений и обвинений, но с живыми часто бывает иначе.

Маюри выпрямилась и подняла подбородок.

– Семья Акэти-сама[9] имеет право увидеть, что произошло.

Напудренное лицо не выдавало никаких эмоций, но слова окаасан сказали Хиро больше, чем она предполагала. Владелицы чайных домов защищали своих гэйко точно так же, как самураи берегли свою честь. Отказ Маюри убрать место происшествия означал, что она считает девушку виновной.

Маюри устремила взгляд на мужчин. Она сложила руки, но Хиро успел заметить, что они дрожат.

– Чего вы ждете? – спросил телохранитель.

– Мы и прежде видели смерть, – добавил иезуит.

– Не такую, как эта, – возразила хозяйка и отодвинула дверь.

Изнутри повеяло запахом меди.

Отец Матео застыл в дверном проеме как вкопанный. Хиро резко остановился позади него, едва избежав столкновения. Заглянув через плечо священника, он только порадовался самурайской традиции, запрещающей эмоциональную реакцию на трагедию.

Потому что такую смерть Хиро видел и раньше.

Северная стена комнаты была испещрена пятнами и брызгами крови. Круглые капли усеивали токонома и стекали по стене с обеих сторон декоративной ниши.

Полумесяцем подсохшей крови пропитались и циновки перед токонома. Извилистый кровавый след тянулся от этого пятна к мертвому самураю, лежащему на спине на тонком матрасе у центрального очага. На трупе не было ничего, кроме пропитанной кровью набедренной повязки, прилипшей к телу.

Иезуит шагнул в дверь, и Хиро последовал за ним. Медный запах усилился; теперь в нем сквозили соленые нотки. Синоби осторожно вдохнул, но не уловил запаха пота. Покойный недолго сопротивлялся.

Рыжеватые капли забрызгали ноги самурая от бедер до колен. Множество рваных ран бороздили его изуродованное горло. Казалось, они начинаются с правой стороны примерно там, где шея переходит в плечо, и заканчиваются чуть левее уха самурая.

Три вертикальные колотые раны отметили грудь мертвого, напоминая следы ударов коротким тонким кинжалом. Металлический отблеск в центральной ране намекал на обломок клинка, но Хиро не мог разглядеть его достаточно хорошо, чтобы определить тип орудия. Он подавил желание подойти ближе. Большинство японцев считали смерть оскверняющей, и, хотя телохранитель не разделял суеверий, он не стал бы рисковать своей легендой ради удовлетворения любопытства.

Он поискал взглядом одежду самурая. Аккуратно сложенное синее кимоно и оби лежали на полу перед нишей, как раз