Лондонский матч - Лен Дейтон

Всего несколько коротких недель назад этот печальный пожилой человек был одним из наших наиболее ценных агентов. Известный только как Брамс Четвертый, он регулярно снабжал нас тщательно отобранными фактами и цифрами из «Дойче нотебанк», через который шли банковские расчеты со всей Восточной Германией. Время от времени он передавал нам планы «COMECON», общего рынка Восточного блока, а также материалы из Москов-ского народного банка. В результате Брет Ранселер смог построить на сведениях, которые он получал от фон Мунте, целую систему. И теперь, когда фон Мунте закончил свою работу и попал под опеку дядюшки Сайлеса, Брет безнадежно искал для него достойную замену.

Сайлес стоял во главе стола и разрезал утку на порции, количество которых соответствовало числу гостей. Он любил делать это собственноручно. Это была игра, он обсуждал и доказывал, что и кому должно достаться. Миссис Портер наблюдала за всем этим с каменным лицом. В ее распоряжении была стопка подогретых тарелок, она раскладывала гарнир, поливала соусом и в точно рассчитанный момент подавала вторую жареную утку.

– Следующий! – провозглашал Сайлес, как будто не он сам заказывал обед и не сидела у него в печи третья утка для дополнительных порций.

Прежде чем разлить вино, Сайлес прочитал нам о нем целую лекцию. «Шато пальмер» 1961 года – лучший кларет, который он когда-либо пробовал. Может быть, лучший в этом веке. Он все медлил, посматривая на вино в античном графине, как бы сомневаясь, стоит ли расходовать его для такой компании.

Фон Мунте, кажется, заколебался и сказал:

– Как великодушно с вашей стороны – разделить это вино с нами.

– Я побывал вчера в своем подвале. – Он поднялся во весь рост и загляделся в окно на заснеженные лужайки, как бы позабыв о своих гостях. – Я обнаружил дюжину бутылок портвейна 1878 года. Мой дед купил их, чтобы отметить мой десятый день рождения, и потом совершенно о них забыл. Я никогда не пробовал этого вина. Да, у меня здесь много сокровищ. Я сделал запасы вина, когда мог себе это позволить. Мое сердце просто переворачивается при мысли о том, что будет с этим вином, когда я уйду из этого мира.

Он тщательно разливал вино и выжимал из каждого гостя комплименты – те, на которые рассчитывал. Он был как актер – и в этом и во многих других отношениях – так сильно он желал слышать регулярные и заслуженные изъявления любви.

– Наклейка сверху, всегда наклейка сверху, когда вы храните и когда наливаете.

Он показал, как это делается.

– В противном случае вы его испортите.

Я знал, что будет в основном мужской ленч, что-то вроде собрания департамента, Сайлес предупредил меня заранее. Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон – оба были здесь. Ранселеру уже за пятьдесят, он родился в Америке и строен был до такой степени, которая граничит с истощением. Хотя его волосы стали седеть, у него еще осталось достаточно светлых волос, чтобы не выглядеть стариком. Он часто улыбается, зубы у него великолепные, а лицо настолько худое, что на нем даже не появились морщины.

За ленчем шли обычные сезонные разговоры о том, как быстро наступает Рождество и как было бы хорошо, если бы выпало побольше снега. Брет Ранселер решал, куда ему поехать покататься на лыжах. Фрэнк Харрингтон, наш главный человек в Берлине, сказал, что еще рановато для хорошего снега, а Сайлес рекомендовал Швейцарию.

Фрэнк заспорил насчет снега. Он считал себя авторитетом в таких вопросах. Он любил лыжи, гольф и парус и всегда умел с толком провести отпуск. Фрэнк Харрингтон ждал отставки, ради которой он фактически работал напряженно всю жизнь. Фигурой он походил на военного, на обветренном лице выделялись ухоженные усы. В отличие от Брета, прибывшего на уик-энд все в том же костюме, в котором он ходит на работу, Фрэнк был одет со всей тщательностью, как принято одеваться для уик-энда в высших английских кругах: брюки строгого покроя, свитер цвета хаки и под воротом помятой рубашки – шейный платок.

– Февраль, – говорил Фрэнк, – лучшее время для горных лыж, куда бы вы ни поехали.

Я обратил внимание, как Брет смотрит на фон Мунте, который своим потоком высококлассной информации вывел Брета на самый высокий уровень в департаменте. А теперь стол Брета заперт и его высокое положение под угрозой с того момента, как этот пожилой человек был вынужден бежать. Теперь два человека осматривали друг друга, как боксеры на ринге.

Разговор стал более серьезным, когда он коснулся такого вопроса, как объединение Германии.

– Как глубоко проникла в Восточную Германию философия коммунизма? – обратился Брет к фон Мунте.

– Философия… – резко прервал его Сайлес. – Я воспринимаю коммунизм как извращенную форму религии: непогрешимый Кремль, непогрешимый Ватикан – и никакой философии.

Он был счастлив, что с ним здесь фон Мунте. Я понял это по его голосу.

Фон Мунте не принял этой смысловой сентенции и грустно заметил:

– Способ, при помощи которого Сталин отобрал у Германии Силезию, Померанию и Восточную Пруссию, делает невозможным для многих немцев считать СССР дружественной страной.

– Все это было так давно, – сказал Брет. – О каких немцах мы с вами говорим? Разве мы видим молодых немцев, которые в слезах и с криками боли тоскуют о потерянных территориях?

Он улыбнулся. В этом обдуманном провокационном высказывании был весь Брет. В его мягких манерах сначала всегда было местное «обезболивание», а потом удар от его резких суждений, как от ланцета.

Фон Мунте оставался очень спокойным. Было ли это следствием лет, проведенных в банке, или лет, прожитых при коммунизме?

– Вы, англичане, приравниваете наши восточные земли к имперской Индии. А французы считают, что те из нас, которые выступают за восстановление Германии в границах Восточной Пруссии, похожи на французские ультра, которые снова хотят управлять Алжиром из Парижа.

– Совершенно верно, – сказал Брет. Он улыбнулся каким-то своим мыслям и положил в рот кусочек утки.

Фон Мунте кивнул.

– Но наши восточные земли всегда были германскими и служили важным звеном в связях Европы с Востоком. В культурном, психологическом и коммерческом аспектах восточные земли Германии, именно они, а не Польша, являлись и буфером и связью с Россией. Фридрих Великий, Йорк и Бисмарк – все немцы, которые заключали важные союзы с Востоком, – были сами с Востока