Лондонский матч - Лен Дейтон

– Я люблю тебя, и ты любишь меня.

– Я не говорил, что люблю тебя.

Она надула губки. Ее обижало, что я никогда не говорил ей, что люблю ее, но я был непреклонен. Она была так молода, что это было почти невозможно, и я боялся, что, сказав ей это, потеряю остатки самоуважения.

– Это не имеет никакого значения, – сказала она и натянула простыни нам на головы, делая что-то вроде палатки. – Я знаю, что ты меня любишь, но не хочешь в этом признаться.

– Твои родители догадываются о наших отношениях?

– А ты все еще боишься, что мой отец как-нибудь придет к тебе и потребует объяснений?

– Ты чертовски права, конечно, боюсь.

– Я – взрослая женщина, – сказала она.

И чем больше я старался объяснить свои чувства и поступки, тем больше ей казалось все это забавным. Она смеялась, поуютнее устраивалась в кровати и прижималась ко мне.

– Но ты только на десять лет старше малютки Салли.

Ей надоело забавляться игрой в палатку, и она отбросила простыни.

– Твоей дочери восемь. Даже если не принимать во внимание математическую неточность этого утверждения, ты, подумав, все равно придешь к выводу, что, когда твоя любимая дочь станет на десять лет старше, она также сделается взрослой женщиной. А на самом деле гораздо раньше. Ты просто отстал от жизни, Бернард.

– То Дики твердит мне, что я старый и дряхлый, теперь ты называешь меня старым ретроградом. Так можно разрушить человеческую личность.

– Но только не такую, как твоя, дорогой.

– Иди ко мне, – позвал я ее.

Я крепко обнял ее и поцеловал. Правда заключалась в том, что я влюбился. Я думал о ней беспрерывно. Скоро каждый у нас в офисе будет догадываться о наших отношениях. Хуже того, я стал беспокоиться, как бы все это не оборвалось со временем. А это, как я понимаю, и есть любовь.

– Я всю неделю подбирала материалы для Дики.

– Я знаю об этом, и я ревную.

– Дики такой идиот, – сказала она без видимой связи с предыдущим. – Я все время думала, что он очень умный, а он оказался таким дураком. – Она говорила насмешливым и чуть презрительным тоном, однако я уловил оттенок восхищения. Дики умел пробудить во всех дамах женский инстинкт, даже в своей жене.

– И это ты говоришь мне. А я с ним работаю.

– Ты думал когда-нибудь уйти из департамента, Бернард?

– Много раз. И опять думаю об этом. Но чем я буду заниматься?

– Ты можешь делать почти все, – сказала она с трогательной горячностью и уверенностью, которые присущи тем, кто еще очень молод.

– Мне сорок лет, – сказал я. – Компании уже не берут таких «молодых» сорокалетних людей. Они уже не вписываются в схему пенсионного обеспечения и слишком стары, чтобы оказаться вундеркиндами.

– А я скоро уйду, – заявила она. – Эти подонки не хотят платить за Оксфорд. Но если я не попаду туда на следующий год, я не уверена, что попаду куда-нибудь вообще.

– Они так и сообщили тебе, что отказывают в оплате за учебу, если ты уйдешь из департамента?

– Они сказали мне, что если я согласна уйти с работы без оплаты университета, то, пожалуйста, в любое время. Это сказал Морган, маленькое дерьмо из Уэльса, он-то и делает всю грязную работу для офиса ГД.

– А ты что ответила?

– Чтобы он заткнулся.

– Точно этими словами?

– А какой смысл ходить вокруг да около?

– Бывает по-разному, дорогая.

– Я не выношу Моргана, – сказала она. – И он вовсе тебе не друг.

– Почему ты так считаешь?

– Я слышала на прошлой неделе, как он говорил с Бретом Ранселером. Они говорили о тебе. Я слышала, как Морган говорил, что ему тебя жалко, потому что у тебя нет реального будущего в департаменте, – теперь, когда твоя жена ушла к русским.

– А что сказал Брет?

– Он всегда очень прямой, и откровенный, и честный, он красавец американец, этот Брет Ранселер. Он сказал, что германский отдел без вас с ним развалится на кусочки. Морган сказал, что германский отдел не единственный в департаменте, на что Брет ответил: «Не единственный, но самый важный».

– А как принял это Морган?

– Он сказал, что, когда дело Штиннеса будет завершено, Брету придется подумать обо всем снова.

– Боже! – воскликнул я. – И это говорит какой-то подонок!

– Не расстраивайся, Бернард. Морган подсыпает яд всюду. Ты же его знаешь.

– Фрэнк Харрингтон назвал Моргана Мартином Борманом лондонского района Саут-Вест-Один, – засмеялся я.

– Ну, и в чем смысл этой шутки?

– Мартин Борман был секретарем у Гитлера и заведовал делами в его канцелярии и решал, кто получит аудиенцию у Гитлера. Поэтому Борман, стоя у трона, получил громадную власть. Он решал все дела. Люди, которые были неприятны Борману, никогда не получали доступа к Гитлеру и теряли свое значение и влияние.

– И Морган контролирует нашего ГД таким же образом?

– Наш ГД не совсем в порядке.

– Он разваливается, как фруктовый кекс.

– У него были хорошие и плохие времена, – сказал я. – Мне иногда жаль ГД, он был хорош в свое время, тверд, когда это было нужно, и всегда безупречно честен. Берясь за работу у ГД на побегушках, – а на нее никто не шел, – Морган знал, что получит исключительно большую власть в нашем здании. И он ее получил за очень короткий срок.

– А как долго он работает в департаменте?

– Точно не знаю, года два, от силы три. А теперь он говорит с такими старослужащими, как Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон, словно равный с равными.

– Это верно. Я слышала, как он спрашивал Брета, не возьмется ли он за дело Штиннеса. Брет ответил, что у него на это нет времени. Морган возразил, что это не потребует много времени, просто департамент должен каждый день знать, что происходит в лондонском Центре допросов. По тому, каким тоном он говорил, можно было подумать, что Морган и есть сам ГД.

– А как на это реагировал Брет?

– Ему нужно время. Он обдумает свое решение и даст ответ на следующей неделе. А потом Брет спросил, известно ли кому-нибудь, когда Фрэнк Харрингтон уходит из берлинского офиса. Морган ответил, что еще ничего не определено. А Брет сказал: «Ничего?» – и они оба рассмеялись. Не знаю, из-за чего.

– ГД должен уладить его дела с получением рыцарского достоинства. Ходят слухи, что он поедет к Фрэнку Харрингтону, когда тому придет время выходить в отставку. Все знают, что он готов отдать правую руку, лишь бы получить