Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Иногда счастливый случай позволяет нам заглянуть в работу шпионов, которых засылали, и в то, чем они занимались. Один пример уже упоминался — донесение османского тайного агента, отправленного во Францию в 1486 году, чтобы следить за изгнанным принцем Джемом. Появление османского принца — брата правящего султана и побеждённого претендента на престол — представляло собой очевидный соблазн и удобный случай для правителей христианского мира. За двенадцать лет своего пребывания в Европе принц Джем был средоточием целой череды заговоров и интриг, целью которых было так или иначе использовать его против Османского государства. Султан, естественно, стремился следить за своим соперником, и существует множество свидетельств османских усилий — как дипломатических, так и шпионских — сначала найти изгнанного принца, а затем либо вернуть его, либо устранить. Среди многочисленных документов архива дворца Топкапы, касающихся Джема, есть донесение некоего Барака, турецкого капитана, посланного в Италию, а затем во Францию, где он и нашёл пропавшего принца. Из всех родов турецкой службы моряк с наибольшей вероятностью мог иметь хоть какое-то знание европейского языка и некоторое представление о европейских порядках. Ему также было бы легче путешествовать по Европе, не привлекая чрезмерного внимания. Документ этот читается как письменные показания и посвящён в основном пути Барака к месту назначения. Надо полагать, он сделал более подробный устный доклад о цели своей миссии.[138]

Ещё одна интересная фигура — первый османский эмиссар, о котором известно, что он посетил Англию. Его имя приводится в разных формах, самая распространённая — Габриэль де Френс. Хотя Габриэль был уроженцем Франции, он имел ближневосточную связь, поскольку его отец был французским консулом в Александрии. Ещё молодым человеком он был схвачен далматинскими разбойниками и продан в рабство туркам. Приняв ислам, он взял имя Махмуд Абдулла и поступил на службу к султану, где был особенно полезен в ведении и организации шпионажа в интересах османов.[139]

Государства христианского мира находились в гораздо лучшем положении для этой цели. В их распоряжении были люди, знавшие ближневосточные языки. С давних пор они имели постоянные общины в ближневосточных странах и, что, возможно, самое важное, располагали обширными сообществами потенциальных сторонников и работников в лице местных христианских общин исламских земель. По отрывочным сведениям в источниках ясно, что — от византийских императоров до государств новой Европы — европейские противники империй ислама вели обширную шпионскую деятельность.

Мусульмане, хотя, несомненно, имели равную потребность, не обладали равными возможностями. В христианской Европе не было мусульманских общин. Те, кто остался на отвоёванных территориях, как в Испании, Португалии и южной Италии, были вскоре истреблены. Есть некоторые свидетельства тому, что в шестнадцатом веке османы могли привлекать к сотрудничеству еврейских сторонников в испанских владениях, — в какой степени, неизвестно. У них не было ни резидентов, ни сколько-нибудь частых гостей в Европе, и они были практически лишены всякого непосредственного знания европейских языков и порядков. Те сведения, которыми они располагали, по-видимому, поступали в основном из двух источников: от евреев, в особенности евреев, только что прибывших из Европы, и от христиан-ренегатов или авантюристов, поступавших на службу к тому или иному мусульманскому государству.

Немногие сохранившиеся тексты позволяют составить некоторое представление о том, что это были за люди и какого рода сведения они могли предложить. Египетский автор четырнадцатого века Умари в своём уже цитированном выше труде приводит описание христианских государств Европы, почерпнутое, по его словам, от некоего генуэзца, которого он называет Балбаном и описывает как освобождённого раба. Балбан называет себя Доменикино, сыном Таддео (чтение недостоверно) из знатного генуэзского рода Дориа. Описание Умари начинается с императора и короля Франции, довольно подробно описывает Прованс и итальянские государства, отмечает прибытие и отбытие франков в Сирию и заканчивается извинением за то, что он включил подобные сведения.

На пути мусульманских путешественников в Европу стояли не только идеологические, но и практические преграды. Ещё в XIV веке Венеция и Рагуза, а позже Марсель и другие христианские порты начали принимать меры для защиты от чумы. Из них сложилась система, получившая название карантина — от сорокадневного ожидания, введённого венецианскими властями в XV веке для всех прибывающих из османских земель. По мере роста разрыва в стандартах общественного здравоохранения и гигиены между Западом и Востоком карантин превратился в постоянный институт, считавшийся необходимым для защиты Европы от заразы. Он применялся со всей строгостью, без различия вероисповедания и национальности, статуса и положения. Послы и крупные купцы подвергались ему не меньше, чем скромные паломники; возвращавшиеся сановники — не меньше, чем посещавшие Европу мусульмане. Почти все мусульманские послы упоминают карантинные станции, которые они, вполне естественно, находили оскорбительными и раздражающими. Отчасти проблема состояла в том, что их заточение на карантине давало местному населению возможность приходить и глазеть на них. Мехмед Эфенди провёл некоторое время в Сетте, карантинной станции на юге Франции, и рассказывает: «когда я выходил прогуляться, великое множество мужчин, а особенно женщин, приходили смотреть на меня… женщины являлись дюжинами и не расходились до пяти часов после заката, ибо все благородные дамы окрестностей… собрались в Сетте, чтобы взглянуть на меня».[141] Васиф-эфенди описывает, как «лазарет, обнесённый частоколом, приветствовали издали зрители, сходившиеся отовсюду. Никогда в жизни не видев ни людей, ни одеяний нашего государства, они были весьма изумлены».[142] Иногда этим послам преподносили благовидные оправдания такому унижению. В 1790 году Азми сообщал из Берлина: «Генерал самолично явился в наш дом и сказал: „Для вас было бы не обязательно ждать в карантине, но если бы мы не подвергли вас карантину, это вызвало бы много толков среди населения“. Этими словами он пытался оправдаться».[143] Со временем карантин стал главной преградой для более тесных контактов и общения между двумя мирами — христианским и мусульманским. Материальное и психологическое воздействие этой преграды хорошо описано одним английским путешественником на Восток в начале XIX века: