Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

я должен сказать, что для эмиграции я никак уже не являюсь насущно-необходимым». Если что и удерживало его «в миру», то это богословский институт, студенты которого, как он сам признавался, «настроенные весьма церковно, относились ко мне с умилительною любовью и послушанием, — произрастая из себя и иноческие цветы». Приняв с монашеским послушанием приглашение митрополита Евлогия, он почти год находился в институте в должности инспектора, где, помимо прочего, читал лекции по литургике, церковному уставу, аскетике и пастырскому богословию.

Тем не менее в упомянутом выше письме владыка признавался: «Я по своим воззрениям, а равно — по недостоинству своему, оказываюсь нередко не вполне согласным с массою эмиграции; не чувствую слияния с нею; остаюсь иногда одиноким или лишь — с незначительным меньшинством, желающим стоять более твердо на чисто религиозной или определенно-канонической позиции». В докладе от 25 июня 1930 года он писал: «А вместе с тем, Богу содействующу, я, побуждаемый велением совести, в попечении о спасении души своей, снова долг имею представить Вашему Высокопреосвященству, что и ныне, как и три года назад, я почитаю более полезным для себя жить опять в монастырской обстановке, к созданию которой я прилагал усилия и во все это время пребывания в Париже, ища способов и средств устроить здесь скит. Посему, если это Богу угодно, прошу снова благосложения Вашего Высокопреосвященства и Священного Синода на возвращение меня к прежнему положению покоя в монастыре; тем более, что в этом стремлении у меня есть уже единомышленники, как из бывших послушников, так и новые ревнители иноческого постнического и трудолюбного жития».

Бог судил иначе. Вскоре владыке предстояло потрудиться на ниве церковно-административной деятельности в новом для себя качестве, поскольку в том же 1930 году последовали события, которые коренным образом изменили его положение и дальнейший жизненный путь.

Во время очередного посещения Англии в рамках контактов с Англиканской Церковью владыка Евлогий вознес совместные молитвы с инославными христианами о страждущей Русской Церкви, что было расценено в Москве как шаг, имеющий «откровенно политический характер» и «нарушение принятых на себя обязательств — быть лояльным к Советскому Союзу». Заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола митрополит Сергий, объясняя причину «Декларации» и требования подписки о лояльности к советской власти для заграничного духовенства, писал митрополиту Евлогию: «…известно, что некоторые из заграничного духовенства, не состоя в советском гражданстве, позволяли себе открыто и публично выступать против Советской власти, а эти выступления бросали тень на Патриархию, в ведении которой означенные лица продолжали стоять. Чтобы гарантировать себя от этого на будущее время, Патриархия и решила потребовать от заграничного духовенства обязательство лояльности. Так как при этом речи о принятии советского гражданства не было, то ясно, что слово "лояльность" употреблялось Патриархией не в узкоспециальном смысле (приложимом только к гражданам), а в смысле широком, так сказать, минимальном: в смысле гарантий от выступлений». По мнению митрополита Сергия, эти гарантии владыка Евлогий нарушил.

Непосредственный свидетель событий Николай Михайлович Зёрнов пишет: «Назревал новый церковный раскол. Моления Англиканской Церкви о страждущих христианах в России возбудили ярость их гонителей. Митрополит Сергий, под давлением власти, потребовал от митрополита Евлогия принести покаяние в том, что он принял участие в службе в Вестминстерском аббатстве, а также его подписки, что он не повторит подобного проступка. Объяснения, которые митрополит Евлогий послал в Москву, были признаны неудовлетворительными». В условиях жесткой конфронтации между двумя странами другой реакции трудно было ожидать.

10 июня 1930 года заместитель Местоблюстителя вместе с Синодом издал указ об увольнении митрополита Евлогия от управления церквами в Западной Европе. Митрополит Евлогий в ответ на это созвал епархиальный съезд для решения вопроса о переходе русских православных приходов в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. На съезде присутствовали архиепископ Ниццкий Владимир (Тихоницкий), епископ Пражский Сергий (Королёв), епископ Вениамин как инспектор Свято-Сергиевского богословского института, а также настоятели приходов и представители мирян.

Николай Михайлович Зёрнов вспоминает: «В это критическое время собралось на Сергиевском подворье очередное епархиальное собрание (29 июня — 4 июля). Я был одним из его участников. Подавляющее большинство клира и мирян встало на защиту своего любимого первоиерарха [митрополита Евлогия]. Несмотря на то что я всецело разделял отношение большинства к назревшему конфликту, все же у меня осталось тяжелое воспоминание от того, в каком тоне обсуждался сложный и глубоко всех затрагивавший вопрос о канонической связи с гонимой Церковью в России. Небольшая, сплоченная группа, при пассивном попустительстве большинства, внесла в совещание атмосферу политического митинга, напоминавшую первые месяцы революции. Она извергала грубые обвинения против митрополита Сергия и не давала никому другому высказать иной подход к спорному и болезненному вопросу. <…> Я был принужден прийти к грустному заключению, что наше рядовое духовенство и миряне не были по-настоящему готовы к подлинному осуществлению соборности».

В этом признании непосредственного участника событий можно увидеть, что митрополит Евлогий вынужден был уступить давлению активной части собрания, выступавшей за разрыв с Москвой. О своем отказе отделиться от митрополита Сергия заявил только один владыка Вениамин. «Если принять во внимание общую атмосферу открытой неприязни, царившей в то время за границей по отношению к заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию, — пишет ученик владыки по богословскому институту епископ Феодор (Текучев), — то этот шаг епископа Вениамина на съезде характеризует его как мужественного поборника верности Матери-Церкви. Эти действия владыки Вениамина можно расценить как исповедничество». Он в одночасье оказался в том же положении, в каком находились многие верующие в России. Епископа Вениамина сразу записали в «красные» архиереи, начали травить и изгонять отовсюду. О богословском институте в это время он писал: «Теперь, к общему нашему горю, я вынужден был — не по своей воле — оставить и этот последний уголок, где мне было еще место. И только несколько десятков лично мне преданных духовных друзей дают возможность ощущать жизненно, что я — член Живой Церкви Христовой. Но эти личные связи духовные — и случайны, и временны. Для епископа главное — служение Церкви Божией; а для монаха — уединение».

Почти сразу после епархиального собрания состоялся очередной съезд РХСД во Франции в Клермоне (13–21 июля 1930 года), который также стал последним съездом, в котором участвовал здесь епископ Вениамин. «Отход владыки от нашей работы был для нас большой потерей, — пишет Зёрнов. — Он был особенно хорош с молодежью, умея лично подойти к каждому. Его яркие, талантливые рассказы о монастырях, старцах и православном быте знакомили эмигрантское юношество со всем тем лучшим, что церковная жизнь давала нашему