Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Епископ Вениамин удалился в монастырь в честь святой Параскевы Пятницы (Петковица) летом 1927 года. В то же время была опубликована «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского) «об отношении Православной Российской Церкви к существующей гражданской власти от 29 июля 1927 года». При первом чтении текста «Декларации» владыка, по собственному признанию, испытал «некоторое смущение». Но мужественно выбрал путь послушания, положившись на Бога и Его Промысл. По удалении в монастырь, в молитве и размышлении он желал утвердиться в своем решении, принять его и умом, и сердцем. Вскоре он столкнулся с небывалым давлением со стороны большей части русской эмиграции. 2/15 сентября 1927 года в день своего рождения владыка начинает служить сорокоуст, то есть в течение сорока дней совершать Божественную литургию и записывать свои мысли и духовные переживания в личном дневнике.

«Декларация» митрополита Сергия с призывом сознавать Советский Союз своей гражданской родиной и признавать своими не только ее радости и успехи, но и неудачи прозвучала за границей как гром среди ясного неба. Противники заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола видели в этом заявлении не только отказ от дальнейшей борьбы, но и полное согласие с гонителями веры и Церкви в России.

Митрополит Сергий направил митрополиту Евлогию в Париж указ, в котором предлагал ему и через его посредство всему заграничному духовенству примкнуть к «Декларации» и дать подписку о политической лояльности советскому правительству. Все те, кто не желал давать такую подписку, подлежали увольнению из клира Московского Патриархата. Общую картину омрачало то, что в среде правой церковной эмиграции заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола выглядел как захватчик и узурпатор высшей церковной власти.

Первым желанием епископа Вениамина было подчиниться. Он вспоминал о предсказании ему Оптинского старца Нектария: «"Батюшка, примите завет на всю вашу жизнь: если старшие вас или начальники ваши что-либо предложат вам, то как бы трудно или даже высоко ни было, не отказывайтесь. Бог поможет". Эти слова точно нарезаны на моем сердце, — признавался владыка. — И радостно от них. И мне они кажутся пророческими. Он — преподобный и прозорливый старец». А митрополит Сергий как раз и был давним начальником владыки.

31 августа 1927 года епископ Вениамин подал в зарубежный Синод прошение об увольнении на покой и удалился в монастырь Петковица для особой молитвы и строгого поста. 7 сентября он обратился к Архиерейскому Собору Русской Православной Церкви за рубежом с заявлением, что решил подчиниться митрополиту Сергию, согласен предоставить требуемую от него подписку и даже готов, если будет распоряжение из Москвы, переехать в Советскую Россию. Также он заявил, что не будет принимать участие в Соборе РПЦЗ, и вскоре после этого был исключен из состава иерархов Русской Зарубежной Церкви.

Однако данный шаг дался владыке нелегко. Его настоятельно призывали перейти в клир Сербской Православной Церкви либо подчиниться Константинополю, но ни в коем случае не принимать сторону «враждебной» для многих «зарубежников» Москвы. Его шаг казался им большим соблазном. Фактически, это означало признать советскую власть, отказаться от дальнейшей борьбы, согласиться с гонителями веры и Церкви.

Для того чтобы укрепиться окончательно в своем выборе, епископ Вениамин с 15 сентября по 24 октября 1927 года совершил сорок Божественных литургий. Все свои мысли, чувства и наблюдения он записывал в дневнике, который озаглавил «Святый сорокоуст. Мысли по поводу указов митрополита Сергия». В то же время владыка обращался к простым людям, желая услышать «глас народа». Он приглашал к себе в монастырь на беседу русских эмигрантов разных сословий: белых офицеров, казаков, бывших крестьян. Получал в большом количестве письма, в которых были как гневные слова, с осуждением в предательстве и проклятиями в его адрес, так и слова одобрения, поддержки его выбора. Кроме того, владыка написал письмо к насельникам Святой Горы Афон — духовнику Пантелеимонова монастыря схиархимандриту Кирику и архимандриту Мисаилу (Сопегину). И готов был изменить свое решение, если от них последует осуждение его шага. Можно сказать, что епископ Вениамин мучительно выстрадал свое решение, сверяясь с внутренними движениями сердца, голосом народа и получив благословение святых отцов горы Афон.

Во время своего сорокоуста владыка Вениамин молился Божией Матери, поминал Святейшего Патриарха Тихона и написал службу святителю Иоасафу Белгородскому, ожидая от него помощи и поддержки в своем вопросе. Владыка писал: «Со времени прошлогоднего сна-видения мне стало постоянно приходить на память, что свт. Иоасаф есть руководитель мой в решениях вопросов о юрисдикциях, служении народу, отъезде в Россию и т. п.».

Сон, о котором упоминает владыка, произошел в 1926 году, когда митрополит Евлогий покинул Архиерейский Собор в связи с решением последнего отменить автономию возглавляемого им Западно-Европейского округа. В тот год раздора митрополита Антония и митрополита Евлогия епископ Вениамин уехал из Парижа в Канны, где ежедневно служил Литургию и однажды увидел пророческий сон, который подробно записал. Поскольку сон этот весьма примечателен для нашего вопроса и был особенным для самого владыки и его дальнейшей судьбы, считаем необходимым привести его здесь полностью. Владыка записывал этот сон:

«Будто я в каком-то огромном городе. Кажется, в Москве… но на самой окраине… Уже нет ни улиц, а просто разбросанные кое-где домики… Место неровное… Глиняные ямы. А далее бурыян и бесконечное поле. Я оказываюсь в одном таком домике, скорее в крестьянской избе. Одет в рясу; без панагии архиерейской, хотя и знают, что я — архиерей. В избе человек десять-пятнадцать. Все исключительно из "простонародья". Ни богатых, ни знатных, ни ученых. Молчат. Двигаются лениво, точно осенние мухи на окне пред замерзанием на зиму… Я не говорю, и не могу говорить: им не под силу слушать ни обличения, ни назидания, ни вообще ничего "божественного". Души их так изранены и грехами, и бедствиями, и неспособностью подняться от падения, что они, точно люди с обожженною кожей, к которой нельзя прикоснуться даже и слегка… И я, чувствуя это, молчу… Довольно того, что я среди них, что они не только меня "переносят", но даже "запросто" чувствуют себя со мною (однако не фамильярно, ничего вольного), не стесняются, — "своим" считают…

"Только ты молчи, — безмолвно говорят мне их сердца, — довольно, что мы вместе… Не трогай нас: сил нет".

Мне и грустно за себя, что ничего не могу сделать, а еще больше их жалко: несчастные