Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Активная и успешная миссионерская деятельность епископа Вениамина вызвала протест со стороны Королевства сербов, хорватов и словенцев (Королевства СХС), защищавшего права Сербской Православной Церкви. Та претендовала на продолжение своей миссии в Закарпатье. В январе 1924 года в Белграде во время встречи министра иностранных дел Чехословакии Бенеша с министром исповеданий Королевства СХС Яничем была достигнута договоренность об отказе Чехословакии от контактов с Константинополем и о проведении дальнейшей работы по организации Православной Церкви в сотрудничестве с Сербской Церковью. Далее планировалось объединение их в единую церковную структуру в юрисдикции Сербской Церкви, подготовка и хиротония нового епископа на Карпаторусскую кафедру, а дальше провозглашение автокефалии Православной Церкви в Чехословакии. «Сербы выговорили себе какие-то права для сербов у чехов, а чехи — для чехов у сербов, одним из условий сербов было удаление меня из Чехии», — пишет владыка Вениамин.

В результате в апреле 1924 года, согласно распоряжению Министерства иностранных дел Чехословакии, он должен был незамедлительно выехать из Мукачева в Прагу. 18 апреля владыке вручили документ за распоряжением Министерства иностранных дел, согласно которому он должен был покинуть территорию Закарпатья в течение 24-х часов. «Я быстро написал послание своим священникам, — вспоминает он, — и просил их отнестись к моему удалению смиренно <…> Через два часа на вокзале меня провожали друг Иван и еще один милый священник, отец К.».

Ожидая в Праге своего выдворения из Чехословакии, епископ Вениамин предпринял попытку вернуться на Родину. «Но чехи тогда были против Советского Союза и не могли хлопотать об этом, — пишет он. — И потому, по просьбе и соглашению их, меня воротили в Сербию… Так политика давила на Церковь в "демократических странах"».

Мысль о возвращении на Родину, по словам владыки Вениамина, возникла у него еще после Карловацкого Собора, когда он почувствовал себя чужим для эмиграции. Он пишет: «В 1924 году я рад был бы, если б чехи отправили меня не в Сербию, а в Россию. Потом начались церковные споры между Антонием и Евлогием, это еще сильней увеличило мою тягу "домой", прочь от этих бесконечных групповых политических дрязг».

В июне 1924 года епископ Досифей (Васич) возвратился в Закарпатье и на собрании в Хусте включил большую часть карпаторусского духовенства в юрисдикцию Сербской Церкви. «Благодаря упорству православных вождей и поддержке сербов, — с упоением писал впоследствии один из таких "вождей" и противников владыки Вениамина Алексей Геровский, — чешское правительство было принуждено отказаться от Савватия и даже выслать из пределов Чехословакии обратно в Югославию епископа Вениамина. Чешскому правительству пришлось признать, что Православная Церковь в Карпатской Руси находится под защитой и под управлением Сербской Православной Церкви. Таким образом, чешская атака была отбита, и Карпаторусская Православная Церковь сохранила свою независимость от Праги и свое русское лицо». Националисты, по-видимому, праздновали победу. Мнение простого православного духовенства и карпаторусского народа по этому вопросу им было неинтересно.

Период своего служения в Карпатской Руси владыка запомнил на всю последующую жизнь. Он завещал: «У меня осталось на память архиерейское облачение, сотканное, сшитое и расшитое карпаторусскими женщинами по образцам, нарисованным тем же отцом К., он был и художником. Прочное самотканное полотно цело и доселе, после 20-летнего употребления его. И мне хотелось бы быть похороненным в этом простом, без золота и серебра, облачении, когда придет конец». Карпатская Русь надолго осталась в его сердце, хотя служение его здесь было недолгим.

После своего удаления из Чехословакии владыка возвратился вновь в сербский монастырь Петковица. Осенью того же года он был приглашен законоучителем Донского кадетского корпуса имени генерала А. М. Каледина в городе Билеч, около Черногории. Об этом периоде жизни у него также остались самые светлые и приятные воспоминания: «Храню хорошую память о юношах и детях, особенно много милого осталось в душе от Донского корпуса. Я не ушел бы оттуда, но меня митрополит Евлогий [Георгиевский] вызвал инспектором в Парижский Богословский институт». Это приглашение последовало летом 1925 года. «Провожали меня в Парижский институт очень дружно и учителя, и кадеты», — пишет он. Тогда владыка говорил сам себе: «Кончилась юность моя. Воля Божия…» Вскоре он станет инспектором и преподавателем Православного богословского института имени преподобного Сергия Радонежского в Париже. Но прежде владыку Вениамина ждала большая поездка в Англию на торжества по случаю 1600-летия Первого Вселенского Собора.

«После своей Родины и Карпатской Руси мне больше всего нравились сербы, а тотчас же за ними стояли в сердце моем французы», — вспоминает владыка Вениамин. Французский народ привлекал своим дружелюбием и деликатным обращением. Франция стала прибежищем для огромного числа русских беженцев, многие из которых считали ее своим вторым отечеством. «Не случайно один из студентов нашего института, — пишет владыка, — нарисовал карикатуру на товарища такого рода: едет трамвай, наш студент снимает сапоги, грязные чулки и развешивает на петли вагона, за которые принято держаться стоящим, разваливается на скамейке заснуть. А внизу надпись: "Чего же стесняться в своем отечестве"».

Во Франции беженцы большей частью шли работать на заводы, в фермерские хозяйства, много русских офицеров колесили таксистами в Париже. Сюда же приехало немалое количество ученой и художественной интеллигенции. В целом русская эмиграция оказалась здесь самой многочисленной и деятельной.

«Всякому понятно, что мы, русские, нуждались в храмах или хоть в часовеньках или даже каких-нибудь подвалах для богослужений», — вспоминает владыка Вениамин. Католики «любезно» отказывались предоставить помещения. Стали искать другие варианты. Митрополит Евлогий пишет: «Озабоченный мыслью об устроении второго храма в Париже (кроме кафедральной Александро-Невской церкви), я обратился к князю Григорию Николаевичу Трубецкому и Михаилу Михайловичу Осоргину и просил помочь мне в этом деле. Мы начали с того, что ходатайствовали перед французским правительством о предоставлении нам, в воздаяние заслуг русских воинов Экспедиционного корпуса на французском фронте, какого-либо помещения для храма; мы просили — хотя бы во временное пользование до возвращения нашего на родину — предоставить нам одно из отчужденных по праву войны немецких зданий, а если его нам дать не могут, то хоть отвести нам участок земли, где бы мы уже сами выстроили церковь. К сожалению, этот план не удался».

Религиозное возрождение, которое было особенно заметно среди русской молодежи,