Гари Штейнгарт - Абсурдистан

— Я как будто снова в Ялте! — воскликнул я. — С моей мамочкой. — Мне в лицо подул ветер этого курортного города с чеховскими обертонами. Я подпрыгивал и скакал по дороге (на самом деле это было невозможно, но в тот момент мне так казалось), пока не очутился на какой-то границе. Вооруженные люди блокировали путь. Я вообразил, что было бы, если бы я попытался вырвать у них из рук автоматы, — наверное, меня изрешетили бы сотни пуль.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Защищаем округу, — ответили они с акцентом, похожим на южноафриканский. — От грабителей. Вы здесь живете?

— Я бойфренд Наны Нанабраговой.

— Правда? Как вас зовут?

— Толстый Дядюшка. Папаша Закусь. Миша Вайнберг. Зовите меня как хотите, но пропустите, пожалуйста.

— Будьте там осторожны, сэр. Люди совсем рехнулись.

Я поспешил к галерее из тепла и звука. Пройдя в одиночестве несколько метров, я оказался в толпе из миллиона человек, которую прижали к пыльной чаше Террасы Сево. Ко мне потянулись руки — маленькие, большие, мокрые, как море, высушенные на солнце. Все искали мой бумажник, но находили лишь мои яйца.

— Они выглядят похоже и на ощупь почти одинаковые, — намекнул я своим дружелюбным противникам. — Продолжайте искать. Ой, у вас очень теплые руки! Нет, нет, нет. Я не люблю, когда меня щекочут.

Толпа обтекала меня, стискивая и толкая. «Наверное, так чувствовал себя Иисус в тот день». Меня внесли под своды-щупальца Ватикана Сево и повлекли к печальной зелени берега. Над нами что-то загрохотало. Низкий стонущий звук. Потом послышались выстрелы. Кто-то вел огонь. Я посмотрел вверх, надеясь увидеть свои любимые ракеты «Град». Ничего не попишешь. Тинейджеры одного из «Отрядов истинной перекладины» карабкались на гору со своими минометами и ракетами и управляемыми снарядами класса «земля-воздух». «Удачи, ребятишки!» Я ударился обо что-то твердое и каменное. Старуха лежала на огромной мраморной раковине — это была часть какого-то фонтана в стиле «ар нуво». Вся семья рыдала над ней, дети сидели у ее ног, взрослые — в головах.

— Она мертва? — спросил я.

— Мы никогда ее не забудем, — причитали они.

— Не будьте так в этом уверены, — возразил я. — То, что сегодня кажется ужасной утратой, завтра может оказаться всего лишь обременительным воспоминанием. Она была старая. Ее тяжело нести. Воспользуйтесь возможностью перебраться в Америку.

Но после того как я заговорил, рыдания только усилились. В воздух вздымались кулаки. Я двинулся прочь, качая головой. Люди действительно совсем сошли с ума. Сейчас тут бушуют эмоции, как в джунглях. Они никак не дождутся, когда можно будет оплакивать друг друга. Это единственное, что они знали вдоль и поперек. Смерть сверху, смерть изнутри. Тираны и сердечные приступы. Три самых популярных слова на русском: «Сталин. Гитлер. Инфаркт».

Какого черта? Теперь на меня орали все. Я поворачивался во все стороны, к морю, от моря, и, куда бы я ни повернулся, я видел сверкающие золотые зубы и больные миндалевидные железы, воющие от ненависти и ужаса.

— Я же ничего не сделал, — сказал я, глядя себе под ноги. — Как будет, так будет, — говорил я им. Но выкрики становились все громче. И тут снова послышался низкий стонущий звук, и я услышал, как забили в стальной барабан. Снова раздались выстрелы.

Я взглянул вверх. Люди грозили небу кулаками, в страхе припадая к земле. И тут я понял. Они злились не на меня. Дело было не во мне. Я посмотрел людям в глаза. Их глаза, казалось, наблюдали за Богом. Я проследил их взгляд до Террасы Свани. Ничего. Затем вверх, к Интернациональной Террасе. По-прежнему ничего. Нет, погодите-ка.

На Интернациональной Террасе происходило что-то необычное. Что-то не совсем правильное, но тем не менее красивое.

Небоскребы танцевали.

Танцевал отель «Хайатт». Танцевал «Рэдиссон». И «Бехтель» тоже. Вовсю дурачился «БП». И только «Экссон Мобил» держался в сторонке, слегка покачивая головой и притопывая не совсем в такт.

И вдруг «Хайатт» решился. Она — в этом небоскребе была какая-то женственность — опустила светло-карие глаза, проигнорировала бретельку-спагетти, нескромно соскользнувшую с ее плеча, и затем таким ослепительным движением, что восхищенное солнце превратило все сверкающие кусочки ее разбитого сердца в радугу, прыгнула в море.

Кто-то меня ласкал, но мне это совсем не нравилось. Я повернулся на бок и почувствовал, как влажный морской моллюск хрустнул возле меня. Отвратительный мужской рот с гнилыми зубами дышал мне в нос.

— Моя рука! — воскликнул рот. Открыв глаза, я увидел мужчину, какого-то грязного типа. Которому было больно.

— Простите, дружище, — сказал я. Я откатился от его руки, и он сжал ее, плача и пытаясь разогнуть пальцы, которые в моем затуманенном сознании уподобились зеленым лапкам кузнечика. — Уф, — произнес я и потер глаза. Я все еще на Террасе Сево? Что, черт побери, случилось? Во-первых, ланза. А затем… Всплыли какие-то странные воспоминания, наполняя мою голову парами. Но все эти облака пара вели в одном направлении — к щупальцам Ватикана Сево, выворачивающимся наружу, словно для того, чтобы меня обнять. Особенно один кусок оранжевой лепнины кувыркался и тянулся к моему счастливому, бестрепетному лицу. Я поднял руку к переносице и ощутил сильную боль в носу. С одной стороны появилась шишка, но я также ощущал какую-то странную пустоту, какую-то вогнутость. Оставив в покое свой нос, я взглянул на город вокруг меня.

С городом было покончено.

Небоскребы Интернациональной Террасы все еще стояли, но их фасады полностью лишились стекла, и остались одни скелеты. В своих новых реинкарнациях здания выглядели как обугленные салоны, где демонстрируется западная мебель на продажу. «Хайатт» больше не был магической целью для самых дорогих проституток города — он сделался шахматной доской из пятисот квадратов, и в каждом квадратике были идентичные широкая кровать, туалетный столик вишневого дерева и стол с мраморной столешницей. Башни с офисами тоже стали неузнаваемыми, и было ясно: если Запад раздеть догола, остаются лишь дешевые пластиковые компоненты, пневматические рабочие кресла и мотивационные плакаты в скверных рамках. Башни, которые вздымались над городом, как водяной знак евро-американской цивилизации, были всего лишь рабочими ульями. Их можно было быстро собрать и так же быстро разобрать. Команды местных авантюрных альпинистов уже взбирались на ободранные фасады башен и спускали вниз телевизоры с плоским экраном и сверкающую сантехнику «Хайатта» с помощью хитроумной системы блоков, которую они создали за несколько часов.

Терраса Свани, находившаяся под Интернациональной, была в руинах. Здание оперы в мавританском стиле было засыпано блестевшими осколками зеленого стекла, шесть церквей свани пострадали от пожара, и теперь они тлели, напоминая дымовые трубы промышленных предприятий. На Террасе Сево купол Ватикана Сево был похож на яйцо, которое разбили самой большой ложкой в мире. Колонны-щупальца рухнули, и теперь осьминог церкви будет существовать лишь на страницах советских путеводителей и на обратной стороне купюр достоинством в сто абсурди (0,001 доллара США).

Я поднялся на ноги и побрел к берегу, собираясь смыть кровь с лица водой Каспия, смешанной с нефтью. Я осторожно пробирался среди людей, которые в разной степени пострадали и предавались печали. Я еще не знал, что все были эвакуированы из отеля «Хайатт» и офисных зданий, прежде чем днем начался обстрел артиллерийскими снарядами. Больше всех пострадали беженцы из Горбиграда и сельской местности, которые пытались укрыться на нижних террасах. Я избегал взглядов людей, которые все еще инстинктивно жались к земле и тихонько раскачивались. Одни тихо истекали кровью в ожидании смерти, другие, спотыкаясь, брели вперед в поисках воды и хоть каких-нибудь представителей власти.

Я направлялся к докам. Солнце то ли садилось, то ли всходило — невозможно было определить. Ко мне приблизилась какая-то женщина, которой было за сорок. У нее были золотые зубы и чистое русское произношение.

— Как же нам выбраться из этого круга? — спросила она, и тон у нее был таким же мягким, как большая грудь, которую она с гордостью выпячивала. — Из этой кармы, которой нас наделили?

— Хороший вопрос, — заметил я, созерцая то, что осталось от Интернациональной Террасы. Мне не хотелось упоминать тот факт, что на самом деле я никогда не верил в карму и считаю, что большинство событий — просто результат разрозненных действий индивидуумов, корпоративных групп и государств. Но как же мне сказать это обыкновенному человеку, чтобы не выглядеть при этом всезнайкой?

Женщина проследила за моим взглядом, устремленным на обломки более не существующего здания «Дэу».