Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Впрочем, отчаянная особа была мягка, достойна и, должно быть, весьма искренне осуждала террор. Может быть, там, в Сибири, она записалась в какую-нибудь иную партию?
Если и был на свете человек, которому Юлия хотела бы рассказать свои тайны, то это был отец. Она любила его. Но отец был крупный капиталист. И дочь, страдая между чувством и долгом, проходила жестокую школу конспирации.
— Я вовсе не желаю колебать твоих убеждений, — сказал Берг, — Я уважаю их, хотя и не знаю толком, в чем они заключаются. Но маузер на всякий случай пусть будет при тебе… Им можно отпугнуть…
— Кого? — резко спросила она.
Берг замялся:
— Мне кажется, не все молодые люди, с которыми ты сталкиваешься, достаточно нравственны…
— Ты сам, папа, не знаешь, что говоришь!
— Ну, как знаешь, — сказал Берг.
8
Павел Кордии явился в отчий дом вечером, в четверг, первого сентября. Старый Кордии никогда не выговаривал сыну ни обид, ни назиданий, и это вызывало
в Павле благодарность. Ему хотелось обнять старика, разыграть перед ним что-то вроде провинившегося и раскаявшегося блудного сына, но старик не позволял чудачеств.
Старик расплатился с возчиком рыдвана, на котором Павел Кордин приехал с вокзала (двенадцать верст), и спросил сына:
— Сколько дней ты голодаешь?
Вместо ответа Павел Кордин оглядел отца:
— Почему на тебе медаль?
— Сегодня праздник, — сказал отец и улыбнулся одними глазами, — разумеется, не твой приезд…
— Не сомневаюсь. Какой же праздник?
— Господин советник заложил слободу для мастеровых. Сегодня было освящение и — обед.
— Они что — здесь? — как можно спокойнее спросил Павел Кордин.
— Ступай чиститься с дороги…
Пелагея Ивановна, кухарка, горничная, экономка, круглая, стесненная одеждой, выкатилась навстречу:
— Павлуша, красавец! Ах ты ж, горе мое луковое! А худющий, а длиннющий!
Она знала Павла с его младенчества. Жалела (сиротка!), учила (шалун!) и гордилась господином студентом. Своих детей Пелагее Ивановне с мужем ее кучером и садовником Елизарием Степановичем Бог не послал. Елизарий Степанович трезвый, причесанный, борода подстрижена, подошел, сказал строго:
— Непорядок, сынок, непорядок… Что же весточки не прислал? Босякам платить при своем выезде…
— Воду грей! — приказала Пелагея Ивановна. И, привалившись к Павлу Кордину, шепнула — Анютка являлась… И на Ивана Постника, и вчерась.
— Какая Анютка?
— Девушка старшей барышни… Прибыл ли господин студент…
— Не может быть!
Пелагея Ивановна сжала губы гузкой, закивала знающе:
— Все может быть, Павел Михайлович.
Старый Кордин не отличался сентиментальностью. Он ушел к себе заниматься (всегда занимался по вечерам), и Павел Кордин знал, что говорить отец сегодня не будет. Радостные причитания доброй Пелагеи Ивановны (ешь, худющий, кушай и — слезы) томили Павла. Впереди была ночь, родительская постель и размышления: почему же его, как горячим, обдало изнутри, когда Пелагея шепнула про девушку старшей барышни?..
*
Утро второго сентября было пасмурным поначалу, но небо нехотя голубело в размытых облаках.
Завтракали в беседке. Михаил Яковлевич не поехал на завод. С утра он бывал разговорчивее. Ел мало, отщипывал длинными пальцами хлеб, смотрел снисходительно, как сын теряется перед щедро наставленной едою — помидорами, огурцами, бараньей ногою, жаренными под прессом цыплятами, сметаной в глиняной миске, желтым домашнего пахтания маслом на капустном листе…
— Вообрази, — улыбался одними глазами отец, — господин советник теперь патриот. Слободу намечено закончить к трехсотлетию династии…
— И называться будет, разумеется, Романовна или Николаевка?
— Вообрази — нет. Господин советник считает такое название безвкусным и даже пошлым. Слободу назвали Марьино — как бы в честь Рождества Пресвятые Богородицы. Но на самом деле в честь младшей дочери.
— А деньги у него есть?
— На слободу, пожалуй, компания наскребет… Возможно, патриотизм откроет ему дорогу к военным верфям… Завод плох, Павел. Нужна реконструкция… Я, разумеется, делал представления… Без казенных заказов компании не обойтись…
Пелагея Ивановна бегала из беседки в дом, на кухню, в погреб, легко, как молодая. Прибежав, ставила блюдо, присаживалась тычком, слушала разговор, не вникая. Одно понимала: прибыл красавец Павлуша важный, чинный, благородный, и суровый старик рассуждает с ним, как с ровней.
Елизарий Степанович в чистой синей косоворотке подходил к беседке, как бы мимо идя, держал в руках сыромятину и шило:
— Ты, Палаша, не мешай, не засти, мало ли какие разговоры бывают…
И чувствовалось, что он и сам бы присел от души, не слушать, нет — выпить с господином студентом ради возвращения в отчий дом. Но и то понимал — не Пасха, чтобы хозяева и слуги из одного штофа пили. Да и штоф этот стоит непочато — обидно смотреть…
А Павел Кордин ловил себя на том, что, слушая отца, думает о Юлии, которая сейчас здесь — в двух верстах.
— Вообрази, — говорил отец, — на Васильевском был обыск.
Павел Кордин вздрогнул, но спросил спокойно:
— Не пошел ли наш патриот в эсеры?
— Напротив! Господин советник требовал, чтобы его оставили в покое. У них ведь объявилась родственница, отбывшая Сибирь.
Павел Кордин почувствовал, как напружинились ноги — вскочить, побежать, увидеть. Но и сейчас он сказал спокойно:
— Что же там искали?
— Я думаю, ты должен нанести визит…
Теперь Павел Кордин вскочил.
Старик Кордин рассмеялся тихо, как смеялся, когда был моложе:
— Вот уж не думал, что ты так взбросишься!
— Я и сам не думал, отец, — покраснел Павел Кордин.
— Доешь, Павлуша, доешь, — закивала Пелагея Ивановна, — какая бы барышня ни была, а сытый всегда смелее…
— Да откуда ты знаешь, что я — туда?!
— А куда ж еще? Доешь, Павлуша…
9
Из балки в виду берговского дома раздавались негромкие выстрелы и радостный визг.
В балке несколько барышень стреляли по пню из маленького пистолета. Девицы хмурились, отворачиваясь от протянутой руки, как будто в руке была лягушка. Выстрелив, бросали оружие с визгом. Больше всех получала удовольствие от стрельбы младшая дочь Берга Мари. После каждого выстрела она с хохотом подпрыгивала и радостно хлопала в ладоши. Какой-то юнкер, небольшой, золотистый, как ангел, занимал барышень, поучал:
— Так нельзя, сударыня, так нельзя… Нужно смотреть в прорезь на мушку.
И, оттягивая руку какой-нибудь барышни, придвигался щекою к щеке несколько ближе, чем требовала наука.
Пришла очередь Юлии. Юнкер кинулся было щекой к щеке, но Юлия дернула плечом, прицелилась, выстрелила, с пня взлетела мелкая труха.
— Молодец, молодец, молодец! — захлопала ладошками Мари. Юлия отдала пистолет юнкеру и, повернувшись, увидела на гребне