Том 2. Рассказы - Жан Грива

— На дрова не хочешь? Раз так, дам машину до лесопилки. Что строить надумал?

Рихард промолчал. Они зашагали к клену. С него осыпалась прихваченная первыми заморозками желто-красная крона. Листья все падали и, шелестя, опускались на стылую после ночи траву. Один зацепился на плече Рихарда. Тот его бережно снял и положил на ладонь. Что было написано зеленоватыми прожилками на красном листе?

Хорошо наточенная пила заговорила в полный голос. Рихард украдкой глянул через плечо в сторону двора. У дверей дома, сгорбившись, стояла мать. Рихард отпустил ручку пилы и сказал:

— Погоди, Янис. Переведи дух.

— Что, устал уже? Эх ты, слабак!

— Да нет, зарубку надо сделать вот здесь, на высоте груди. — И Рихард перочинным ножом провел черту на твердой коре клена.

— А это еще зачем? — удивился Земзар.

— Здесь под корой должны быть пули. Пять пуль.

— Откуда ты знаешь?

— Сам слышал. Они стреляли пять раз. Мы этот кусок выпилим.

Они снова взялись за работу. Пила часто застревала в твердой древесине, но затем, повинуясь сильным рукам, продолжала вовсю рассыпать опилки. Наконец пламенеющее дерево вздрогнуло, как подстреленное, качнулось и, ломая сучья, с треском рухнуло на траву. Только гул прошел по земле.

Рихард глянул в сторону двора. Матери не было. Сидела, наверно, у стола и, спрятав в ладонях голову, плакала.

Почти год прошел с тех пор.

На следующее лето Рихард снова приехал в Кезбери на сенокос. Мать поседела и сильно сдала. Он накосил для коровы сена, окучил картошку на огороде, обстругал высохшие доски — на гроб. В одной из досок он нашел пять сплющенных пуль. Матери не показал, оставил себе и сыну на память.

Толстый пень дерева он уже не увидел. Его взорвали, и там, где раньше рос клен, поля пересекал глубокий, прямой, как стрела, канал, по которому стекала вода из Ведьминого болота. Когда перед грозой в старом саду прозвучала трель иволги, мать сказала:

— Послушай-ка, сынок! Птичка меня не забыла, как и ты. Свила себе новое гнездышко в саду вместо того, что было на отцовском клене.

Это была последняя встреча Рихарда с матерью.

Осенью, в первые октябрьские заморозки, она умерла. Мать похоронили рядом с отцом. Ее «вечный дом» Рихард сделал из отцовского клена. У могилы плакала новая скрипка Иманта, сделанная тоже из отцовского клена, пробитого вражескими пулями. Утирая глаза, Рихард вслушивался в ее мелодию: в ней сплавились воедино серебро и медь. В ней он слышал голоса отца и матери, нежный шелест могучего клена, птичьи трели.

Отцовский клен жил! Он только принял новое обличье. А скрипка эта сохранит вечную память о дереве и человеке.

— Полундра! — вскричал капитан Петров. Его забинтованные обмороженные руки вскинулись из-под одеяла. — Балтийские моряки умирают, но не сдаются! Покинуть буксир! Все на лед! Боцман, канат... канат давай!

— Андрей Андреевич, лежите спокойно! — тихо сказала дежурная сестра, водворяя руки капитана на место, снова под одеяло. — Не надо волноваться, Андрей Андреевич, все будет хорошо...

Земля вздрагивала от взрывов, била кронштадтская артиллерия, ей вторил противник. Вблизи госпиталя разорвалась граната, но капитан Петров слышал совсем другие взрывы и выстрелы, с другого берега. Прожектора ощупывали его занесенный в расположение врага, льдами стиснутый буксир.

Сознание капитана затопил густой туман наркоза, но время от времени из него выплывали бессвязные обрывки трагедии, разыгравшейся прошлой ночью. Он еще не знал, что ему ампутировали отмороженные ноги, и не ощущал боли после перенесенной операции. Он все еще жил в новогодней ночи 1942 года, среди Финского залива. Бушевала метель вокруг обледеневшего буксира, трещал лед.

Был поврежден штурвал, мотор не работал, радио молчало. Всюду, куда достигали лучи вражеских прожекторов, рвались гранаты. Буксир тонул.

— Валя, держись! — кричал он радистке Громовой, которая с обломка льдины соскользнула в черную воду. — Боцман, канат! Иванов, бросай канат! Канат!..

— Успокойтесь, Андрей Андреевич, успокойтесь, — все повторяла и повторяла дежурная сестра, сидевшая в послеоперационной палате у постели моряка. — Не волнуйтесь! Валя Громова жива... Все будет хорошо... Успокойтесь! Вот так...

Но ее голоса капитан не слышал! Он слышал другие голоса, голос радистки Вали Громовой, взывавшей о помощи.

— Канат, боцман!.. Держись, Валя! Возьми мои сапоги. Ноги отморозишь... Мой бушлат, рукавицы... Ты промокла, вон как обледенела... Бери, бери, согреешься. У меня ведь носки теплые. Очень теплые... Вот только ноги что-то ломит. Но это ничего, ничего, Валя... Пить! Боцман, пить!

Сестра поднесла к сухим губам капитана кружку с чаем. Капитан сделал глоток, закашлялся и снова впал в забытье.

Он видел себя в штабе. Начальник штаба коротко изложил задачу: «Вместе со сторожевыми катерами ваш буксир должен выйти в море. Вполне вероятно, что именно в новогоднюю ночь противник преподнесет нам какой-нибудь сюрприз. Прогноз погоды плохой — ожидаются метель и сильный мороз. Залив скован льдом. Держитесь вблизи сторожевых катеров! Будьте готовы оказать помощь!» — «Ясно»» — ответил он. И снова раздался голос начальника штаба. Пожав руку капитану, командир сказал: «Удачи вам и счастливого Нового года! Помните: балтийские моряки умирают, но не сдаются». — «Так точно! — ответил капитан. — Балтийские моряки умирают, но не сдаются...»

Его закружила метель. Сильный порывистый ветер забрасывал на палубу волны с густой шугою. Обледенело все — палуба, ванты, верхняя часть. Привязавшись веревками, матросы во главе с боцманом сбивали наледь. Льдины, эти белые гигантские ножи, вгрызались в борта буксира и с ветром заодно подталкивали его в сторону противника.

Сторожевые катера затерялись в густой, непроглядной метели. А потом случилось самое ужасное из всего, что вообще может случиться в подобный момент в море: отказало рулевое управление, в машинное отделение начала проникать вода.

Волны и ветер упорно гнали стиснутый льдами буксир к вражескому берегу. Вскоре капитан уже не знал, где находится его корабль. «Валя, телеграфируй: «Потеряна ориентировка. Вышли из строя навигационная аппаратура и рулевое управление. Мы во власти стихии...»

Внезапно снежную круговерть прорезал ослепительный свет, осветивший привязанных к канатам матросов, нечеловеческими усилиями пытавшихся спасти буксир от быстро наступавшего обледенения. Вслед за снопами света начался артиллерийский обстрел. Тяжелые артиллерийские снаряды крошили лед.

На буксире что-то взорвалось. Начался пожар. «Всем на лед!» — крикнул капитан, но матросы не могли