Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Ещё сквозь сон Эйзен различил какой-то мощный гул – будто на расстоянии вытянутой руки от подушки. Привыкший к вечному шуму Аламеды за окном, он хотел было спать дальше, но гул нарастал, наполнялся грохотом и свистом. Когда ударили в набат – не в одной церкви, а во многих окрест, – пришлось продирать глаза и открывать жалюзи.

Небо было ещё чернильно-чёрным, а по земле, освещая ближние кварталы, медленно текла огненная река. Не помещаясь в берега проспекта, она выплёскивалась на соседние улицы и заливала парк. Люди – не сотни, а многие и многие тысячи. Все – со свечами в руках, и все – на корточках. Ползут. Поют. Дрожащая поверхность огня то и дело взрывается фонтанами фейерверка. Голоса колоколов мешаются с людскими и превращаются в единое гудение, слышимое не только ушами, но и внутренностями.

Эйзен стукнул в одну стену номера, затем в другую: подъём, compañeros! И Тис, и Гриша тотчас постучали в ответ: давно уже встали. Взгляд на часы: четыре утра. Nuestra Señora…

По дороге хотели снимать фото, но это было решительно невозможно: давка на улице такая, на ногах бы удержаться – пилигримы занимали всю ширину дороги и тротуаров, а зевак, что глазели, не опускаясь на корточки, прибивало к стенам домов и вышвыривало в боковые проулки. Неслучившихся кадров было жаль: зарево от множества свечей и петард освещало процессию так ярко, что видно было даже морозное дыхание певунов. Делать нечего – потянулись по берегам огненной реки со скоростью ползущих, кишками ощущая монотонные ритмы песен и колокольного боя.

Любое слово приходилось орать в ухо собеседнику, и не по одному разу, потому скоро перешли на жесты. Флегма Тис, и в обычное-то время немногословный, только посмеивался, а вот впечатлительный Гриша работал руками с итальянской страстностью: хватался за голову, затыкая уши, и тряс ладонями, жестами пытаясь донести до товарищей хоть что-то. Эйзен же взирал на человеческий поток зачарованно, как дитя, и даже рот раскрыл от чувств.

Индейские лица – скуластые, губастые, и широконосые, и горбоносые – были исполнены такой набожной страсти, какой Эйзен ещё не видел. Чернущие глаза горели верой свирепо, словно людям предстояло не торжество, а смертный бой. Что за чувство гнало их – ползком по холодной земле, за многие вёрсты, – любовь к Богородице или древняя привычка поклоняться небу, чей бы облик оно ни принимало?

В медленном потоке пресмыкающихся иногда высился и кто-то идущий – каждый нёс по большому бревну, положив его на плечи и обвив руками, так что напоминал распятого. Усиливала сходство и скудость одежды – всего-то повязка на бёдрах. Ноша была тяжела, от обнажённых тел носильщиков шёл пар. Рассмотрев одного поближе, Эйзен понял, что на плечах у шагающих не брёвна, а стволы кактуса. Их длинные иглы взблёскивали, как стальные, в мерцании свечей. Тотчас померещилось, что в общем гомоне различим ещё один звук – страдальческий стон.

Можно было свернуть на смежные улицы и попасть к храму быстрее: они были забиты не паломниками, а машинами и автобусами, так что пешеходу шагалось легче. Но вырывать себя из артерии праздникаcompañeros не хотели – так и брели до храма, шалея от толпы.

И добрели. Ничто ещё не предвещало рассвета, а на прихрамовой площади уже разгар ярмарки. Дюжина оркестров шпарит дюжину мелодий. Народу столько, что перемещаться можно лишь задевая других – плечами, локтями, а порой и коленями. Но никто не стоит – все пробираются, проталкиваются, перетекают: кто к ещё закрытому собору, кто прочь от него, к аттракционам и тележкам с едой, что плотным кольцом окружают пространство.

Орут наперебой продавцы жареных бананов и стучат лопатками о сковороду, рекламируя товар. Трещат винтовки в тирах. Будто наперегонки, крутятся карусели и чёртовы колёса, полные визжащих детей. Пахнет жжёными фейерверками и жжёной же травой: прямо у церковных стен шаманы в перьях окуривают желающих пахучими листьями и цветами.

«Содом и Гоморра», – не слышит, а читает Эйзен по губам Тиса.

Едва вспыхивает на горизонте заря, смолкнувшие было колокола просыпаются вновь и трезвонят яростно, возвещая начало службы – перекрывая и музыку, и крики веселья, и песню пилигримов, что лежат ниц бесконечным ковром – от церковных врат через площадь и далее по всем разбегающимся улицам и проспектам.

Со всех сторон грохают фейерверки – в их свете и свете первых солнечных лучей раскрываются двери собора. Не вставая с колен, а припадая к земле ещё ниже, паломники ползут к алтарю: и площадь, и расходящиеся от неё улицы словно всасывает в храм. Всех не вмещает – и ковёр из человеческих тел остаётся лежать снаружи, будто и не уменьшившись вовсе. Из открытых дверей басит орган – служение начинается.

А снаружи – продолжаются и смех, и музычка, и продажа свистулек, и стрельба, и еда, и петарды-шарманки-карусели. Эйзен замечает пьяного – то ли от питья, то ли от курения, – одного, второго, третьего… да вот уже и много их валяется под тележками. Те, кто ещё держится, тренькают на виуэлах и дудят в деревянные флейты. Рокот органа мешается с хохотом толпы: пока одни истово молятся, другие веселятся, и не менее истово.

Спеша поймать утреннее солнце, Тис расчехляетDebrie. Но не успевает устроить на штатив – какой-то индеец сшибает кулаком. Глаза его пылают, от праведного ли гнева или от пульке, а рот вопит проклятья.

Секунду спустя фанатиков уже несколько: гогочут и раздувают ноздри, тычут пальцами в камеру. На каждом гневно топорщатся перья, словно атакует оператора стая невиданных птиц.

–¡Queridos señores! – Эйзен вытаскивает из памяти выученные разговорные фразы, но их явно не хватает. – ¡Encantado de conocerles!

А вокруг уже – дюжина рассерженных. Галдят, машут руками, как в танце. У одного рубаха расшита костями («Надеюсь, всего лишь звериными», – успевает подумать Эйзен) и громыхает при каждом взмахе.

–¡Silencio! – ввинчивается в круг полицейский.

Однако радоваться преждевременно: он один-одинёшенек в разгорячённой толпе. И всё, что он может, это успокаивать и увещевать. Пассы ладонями, улыбки и примирительные рулады – это индейцам. Сердитые кивки – быстро вон отсюда, идиоты! – белокожим.

Те спешно ретируются – прочь, сквозь людей, через какие-то корзины с фруктами, бочки с пахучим алкоголем, шкворчащие сковороды с мясом – пока не ныряют за фургоны-кухни, где чуть потише и никого нет, кроме нескольких мертвецки пьяных на земле.

– Пару веков назад они бы нас съели, – говорит Тис, переводя дыхание.

– Съели бы и сегодня, если б не полиция, – возражает Гриша. – Во славу Богородице и в паузе между молебнами…

В этот день они так ничего и не засняли, хотя видели уйму всего: