Женщина при 1000 °С - Халлгримур Хельгасон
беззубье.
Две Гюнны сопровождали свою тезку от самого домика, словно родители – юную конфирмантку, и теперь чинно сидели в своих длинных черных юбках у дверей за половинкой круглого стола, найденной на взморье, в поднятоглавом молчании – и производили самое что ни на есть комичное впечатление. За спиной у них в дверном проеме стоял Ландрауд с красными прожилками в глазах, в горно-голубом свитере и жевал кусок сушеной рыбы, присутствуя лишь наполовину, как, впрочем, и накануне. Роуса сидела на табуретке у восточного окна и делала вид, что вяжет подследник своими пальцами с грязью под ногтями, – а выражение у нее было как у папарацци настороже с авторучкой наперевес. Рядом с ней полусидел на горбатом дряхлом сундуке Свейнки Романс, не сводивший глаз с Гюнны Старой.
Гюнна Потная сидела за покрытым скатертью столом вместе с Линой и что-то безмолвно напевала половицам.
Я сидела съежившись под клавесином и коротала время, нажимая педаль руками. При этом инструмент каждый раз издавал глубокий вздох.
Эйстейн начал разговор с обычных мужских тем: о холоде на море и хлопотах на суше, а потом передал слово Лине. Она тяжело поднялась из-за стола, подагрической походкой проковыляла к письменному столу и принялась кричать в трубку, как в рупор: «Да, да! Как ты думаешь, сколько народу у нас собралось?!» Эйстейн откинулся на роскошный деревянный вертящийся стул, перепавший ему с датского берега, и разглаживал бороду; при этом он смотрел на свою Лину с ласковой улыбкой, выражающей любовь, одновременно каменно-крепкую и мшисто-мягкую, как кусок плавника, который сорок лет носило по брачному морю. Голос Хельги был голосом опытной домоводихи и выражал полное душевное здоровье «После нас будет Хавлиди со Скаулэйар».
Потом очередь дошла до Гюнны Потной, которая только сейчас подняла глаза от пола и поднялась на ноги, поправила юбку несколькими мощными движениями, словно перед выходом на сцену, сделала три шага до письменного стола и дрожащей рукой приняла у Лины переговорную трубку. Но когда Гюнна начала говорить, она стала на удивление бестрепетна. Судя по всему, она решила не превращать долгожданный разговор с возлюбленным в посмешище.
– При-привет, родной.
Тут встряла Лина, которая продолжала стоять рядом с ней, словно дежурная, присматривающая за пациентом, страдающим влюбленностью в тяжелой форме.
– Гюнна, перед каждой фразой надо говорить: «Алло, Скард».
– Алло, Свепнэйар! Это Гюнна?
Голос у Эггерта был высокий и звонкий, такой голос вполне мог бы принадлежать и женщине. Он излучал самоуверенность простодушного паренька.
– Ал-алло, Ска-Скард! Да. Это тво-твоя Гюнна.
– Алло, Свепнэйар! Это Эггерт. А меня пирогом угостили!
– Ал-алло! Пи-пирогом…
– Нет, дорогуша, надо сказать: «Алло, Скард!»
Лина положила руку на горячее плечо. Я смотрела, как пятно пота вырастает, словно темный цветок, на серой кофте под рукой, держащей трубку. Вот она быстро поскребла голову другой рукой, вычесав несколько белых хлопьев, и повысила голос:
– Ал-алло, Ска-Скард! Пи-пирогом уг-угостили?!
В этом вопросе звучала такая глубокая и искренняя радость, что можно было подумать, будто Эггерт по меньшей мере выиграл чемпионат округа по шахматам. Мама и Сигюрлёйг обменялись милыми улыбками. Это я помню сама, хотя эту историю мне рассказывает мама, пока мы вместе лежим в посольской кровати в Копенгагене в день святого Торлаука[129] 1940 года.
– Алло, Свепнэйар! Да! Мелькокка мя угостила большущим пирогом! Она фермерша. Мы щас в Скарде!
– Ал-алло, Ска-Скард! Зна-знаю! А ско-скоро вы при-приедете к нам!
– Алло, Свепнэйар! Да. Хельга говорит, мы на лодке поплывем.
– Ал-алло, Ска-Скард!
Гюнна Потная дрожала от переполнявших ее чувств при мысли, что возлюбленный вот-вот появится с моря, светлолобый, златовласый, с одной ногой на корме. Ее радость была так велика, что она не смогла сказать больше ничего.
– Алло, Свепнэйар! – отозвался Эггерт и сопроводил это визгливым смехом, по которому невозможно было понять: то ли он радуется, то ли издевается. Лина погладила девушку по спине и приготовилась забрать у нее трубку. Но девушка-печка не собиралась заканчивать разговор.
– Ал-алло, Скард! Ка-как дела, родной?
За этим словом – «родной» – скрывалась такая долгая история, такая большая тяжесть, такая великая серебристо-сияющая победа над старыми душевными ранами, что все буквально услышали, как слушатели с каждого хутора в Брейдафьорде проглотили комок в горле.
– Алло, Свепнэйар! У меня все хорошо. У меня невеста появилась.
– Алло, Ска-Скард! Да! Зна-знаю! Я тво-твоя невеста!
– Алло, Свепнэйар! Не, у мя теперь новая. Ее зовут Раннвей.
В его голосе все еще звучала эта механическая бодрость, словно он превратился в часы, звонящие по окончании каждого часа, неважно, принес ли этот час радость или горе.
Роуса тотчас перестала вязать, поковыряла вязальным крючком у себя в ухе и выкатила глаза. Кожа ее голого предплечья дрожала – и все наши сердца тоже. Я заметила, как мама закрыла глаза и сжала губы, скрестила руки под грудями. Старая Фьоула шумно втянула воздух широко раскрытым ртом, словно внутри у нее испустил дух черный баран, а дети обернулись и вопрошающими взглядами посмотрели на взрослых.
– Алло, Свепнэйар! Алло, Свепнэйар! – бодро повторял Эггерт, а затем послышалось неразборчивое: «Ниче не слышно».
Трубка дрожала в руке Гюнны Потной, а она глядела прямо перед собой, застыв с широко раскрытым ртом, а слезы от шока застыли у нее в слезниках. Датский вертящийся стул заскрипел: Эйстейнн наклонился вперед, забрал у нее трубку и строго спросил:
– Алло, Скард! Что ты сказал, парень?
– Ал… алло, Свепнэйар. У меня новая невеста. Она не как Гюнна, она красивая!
Победоносная гордость в этом светловолосом безбородом детском голосе вонзила шестнадцать ножей в шестнадцать сердец в нашей гостиной, а приморское солнце яростно посылало в западное окно почти горизонтальные лучи. Мы все превратились в одну обманутую Гюнну.
– Алло, Свепнэйар! Я возьму ее покататься на лодке!
Фермер Эйстейн развернул стул, протянул руку к аппарату и выключил этот ужас.
58
В Исландии приюта нет
1935Пока мама рассказывала эту историю, у нее текли слезы. Одна слезинка последовала за ее словами прямо мне в ухо, широко раскрытое (а другим ухом я прижималась к ее груди). Я усмехнулась сквозь грусть и засунула в ухо палец, вытрясла из него дрожь. Мама уже давно выключила Би-би-си, и снаружи в наше молчание вливались ночные звуки.
Она продолжала рассказ: «Мы даже и не знали, чем ей, бедолаге, помочь. Нам надо было бы лучше за ней присматривать. Только под вечер она вышла, перешла болото и дошла до самого Ребячьего утеса. Гюнна Свейнс вбежала в дом с криком, и мы помчались туда, я и Сигюрлёйг…»
Мамин рассказ проявил кадр, который все время преследовал меня: