Женщина при 1000 °С - Халлгримур Хельгасон
– Вам жена нужна?
– Жена?
– Да, вы не хотите жениться на Хелле? Ей муж нужен.
– Хелле?
– Да; ведь она красивая и добрая, правда?
– Гмм… Мы… Если честно, то мы не…
– Она хорошо готовит, у нее большая грудь, и к тому же она девственница.
– Ага?
– Вам скоро шестьдесят. Лучшей жены вам не найти.
Немецкий француз добродушно засмеялся себе под нос. Ну, мол, и странный ребенок!
– Да, хе-хе… Вы правы. Нам лучшей жены не найти…
– Тогда я скажу ей, что вы хотите быть ее мужем?
– Ээээ… Нет. Совсем нет. Ради бога, не делайте этого.
– А почему?
– Ууу… Во-первых, потому что… да, потому что главное правило шофера – не вмешиваться в домашние дела, да, в домашние дела, – сказал он, плохо подражая дворянину. – Хелле – кухарка.
– Но отсюда вы уедете жить в гостиницу. Это плохая перспектива. Вам нужна жена.
– Нет, – сказал он, перевел дух и вдруг поднял руку и начал отмахиваться. – Нет, жена нам не нужна.
Но в его голосе и глазах я уловила еле заметное колебание. Так что я взбежала обратно наверх и громко и хитро объявила:
– Хелле, все в порядке. Райнер на тебе женится!
– Hvabe’har?[123]
Лицо у нее стало как у ребенка, который среди рева углядел, что ему могут дать пирожное.
– Райнер хочет стать твоим мужем.
– Райнер?
Она посмотрела на маму: глаза красны, щеки мокры. Сидела она на толсто-плюшевом фортепианном табурете у рояля в приемной, и ее ноги едва касались пола. И тут она взорвалась, как хлопушка-конфетти: рассыпала вокруг себя смешки. Для нее это было забавно. «Райнер?» И засмеялась еще сильнее. «Mig og Rainer?»[124] Мы с мамой переглянулись. Отсмеявшись, она сказала сама себе:
– Ja, men han er jo en rigtig god chauffør[125].
Тогда идея возникла у мамы. Она сбегала вниз, как была в туфлях, и объявила Райнеру о том, что планы изменились. Вместо того, чтобы отвезти Хелле на Центральный вокзал, как они договаривались, он повезет ее на посольской машине до самой Ютландии. Конечно, от нее не ускользнуло, что в глазах вежливого шофера сразу отразилось все тамошнее бездорожье и безмостье, так что она прибавила:
– Или… или это невозможно?
– Мы… мы постараемся исполнить.
53
Белопенная
1940Мы с мамой остались вдвоем на двухстах квадратных метрах, как две овцы, не способные сами спуститься с утеса, – мы застряли в главе истории Исландии, которую только что закончили писать и вот-вот понесут в печать.
Я вновь и вновь ходила к дверям Аннели, но там все как будто вымерло, и вскоре мои походы «в школу» сами собой прекратились. Кончилось все тем, что маме позвонил заместитель директора и все рассказал: Мол, ее дочь не появлялась в школе целых пять недель. Мама отреагировала на это самым скверным образом. Но, переварив эту новость, она перешла в наступление и принялась разносить датского школьного работника на все корки по-брейдафьордски, с ледяным произношением: почему, мол, сразу нельзя было сказать, а обязательно надо прождать целых пять недель? Да за это время ребенок мог пойти по кривой дорожке!
И начать заголяться в уличных туалетах, добавила про себя я, тихонько заползла в кровать в своей комнате и принялась укладывать сокровища в шкатулку.
Звонкий островной голос разносился по половицам и отдавался в потолке с лепнинами. «Men det kalder jeg uforskammet!»[126] Неправильный выбор слов, злые интонации и хромое произношение только подчеркивали эхо, а также тот факт, что два хороших человека застряли в неподходящем месте.
Но мы постарались обратить это во благо, и недели до Рождества были, пожалуй, самыми лучшими для меня за все военные годы. Я призналась маме в том, что прогуливала, затем описала, каково мне было в школе, правда, приуменьшив плохое отношение ко мне, чтоб она не слишком сильно корила себя. И все же она расплакалась, обняла меня, крепко прижала к своим густым черным волосам. Ей-богу, не вру, они пахли водорослями. А потом мы решили, что мама сама будет учить меня до Рождества, все равно она сидела без дела, а денег должно было хватить до Нового года. Я рассказала маме про старую Скопидомшу и ее государство на одну персону, и мы поступили как она: почти перестали выходить за порог и назвали нашу квартиру «Исландией». Тем более что она тоже была на втором этаже, как и «Дания» на Серебряной улице, так что эти страны находились на одном уровне, как два летучих острова, два ковра-самолета, над землей, которая была сплошь немецкая.
Я сидела на подоконнике, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как первые зимние снежинки свободно парят в темном небе, только для того, чтобы подвергнуться оккупации, едва соприкоснувшись с землей. За водоразделом была Исландсбрюгге, Исландская пристань, к которой раньше причаливали пароходы, идущие в Исландию, а теперь пришвартовывались два немецких военных корабля, простаивавших там месяцами. В те редкие моменты, когда дул ветер, было слышно, как немецкая сталь скрежещет о датский причал. «Это похоже на звук, с которым рушатся браки без любви, – смеясь, говорила Маса. – Порой его до самого Бардарстрёнда было слышно».
Она учила меня говорить по-датски, считать и грамотно писать. А еще шить и готовить: овсянку, пюре, белый соус и коричневый. Всему этому я научилась у мамы – и на всю жизнь. В школе, очевидно, слишком много приходится киснуть над книжками. Да и, конечно, лучшее наше время было – то, которое не отводилось ни подо что и потому вмещало все. Именно такое «все», которое я до сих пор помню.
Мама варила яйца под четырехметровым потолком, а я лежала на диване и читала письма от папы («Здесь подъем в четыре часа Morgen früh[127], как они выражаются. Кто становится лучше – тому жить веселее!») или листала Familie Journal и читала о немецких кинозвездах.
Но тут входила мама, скользящей походкой на высоких каблуках и начинала кружиться среди комнаты. «Ну, как тебе нарядная-нарядная дама?» – а затем заливистый, как у бекаса, смех. Она радостно