Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Она распахнула веки. На краю дивана сидела Соня и с улыбкой смотрела на неё. Кажется, она сидела тут уже давно, дожидаясь, пока мама проснётся.

– Соня! – с облегчением выдохнула мама и, резко поднявшись, прижала её к груди. – Господи…

– Пойдём за грибами, мам, – негромким ровным голосом сказала Соня.

Мама отстранилась, непонимающе глядя на неё.

– Что… Ты нашла папу?

Соня покачала головой. Глаза её были светлыми, спокойными, лёгкая улыбка не сходила с губ. Она успела переодеться в “лесное” – многокарманные штаны, резиновые сапоги, футболка. Рядом на полу стояла корзина, на дне которой остро поблёскивал в утренних лучах маленький ножик.

Мамин взгляд скользнул по нему, потом по Сониному умиротворённому лицу, потом по желтоватому пыльному тюлю на окнах веранды и остановился на тумбочке. Над ней из розеток торчали два провода для зарядки телефонов. Но самих телефонов не было.

– Я их выбросила, мам.

– Что?..

– В колодец, – Сонина улыбка стала ещё шире, в посветлевших глазах вспыхнули шаловливые огоньки. Как будто это был сюрприз, и теперь Соня ждала от мамы радостного удивления и похвалы за то, как ловко и здорово она всё придумала. – Я выбросила их в колодец.

Несколько секунд мама молча смотрела на неё так, словно не узнавала. На глазах выступили слёзы, одна покатилась по щеке, и Соня осторожно стёрла её холодным, мягким кончиком пальца.

– А как же папа…

– С папой всё хорошо. Он нашел Михалыча. Он там.

– А м-мы?

– Мы – здесь. И мы останемся, мам. Здесь не страшно. Никто нас не найдёт, больше не нужно бояться. Здесь нет людей, вообще нет, это наш сейфспейс. Вставай скорее, пойдем в лес. Представляешь, сколько там грибов после дождей? И никто их не собирает. Все… только наши.

Мама кивнула, нашарила на полу тапки, не сводя с Сони взгляда, и медленно поднялась на непослушные, ватные ноги.

– Я сейчас… переоденусь сначала…

Бочком, стараясь не поворачиваться к Соне спиной, она прошла в соседнюю комнату – и застыла там у окна, бессильно опершись руками на стол.

Весь её тщательно возделанный, ухоженный участок теперь был густо покрыт белёсыми безлистными стебельками. Они, словно восковой плющ, оплетали малинник, крыжовник и лилии, тянулись вверх по стенам сарая и по стволам деревьев, расползались везде, словно плесень. Эти бледные трупные цветы, похожие на скрюченные тоненькие пальцы, Соня ещё вчера их фоткала и говорила, что никогда не видела столько на одном месте, как же они там называются…

– У них много имён, мам. Уединённицы, подъельники, духов цвет, уразная трава, – сказала бесшумно подошедшая Соня. Восковые поникшие колокольчики уцепились за карниз, шустро взбежали повыше, прильнули многофаланговыми полупрозрачными пальчиками к стеклу, и Соня с нежностью протянула руку им навстречу. – Лучшие цветы на свете.

Над моим счастливым детством простёр свои крыла жестяной самолёт.

Этот самолёт был всегда, вероятно с той войны, и парил в небе Истры, глядя на запад.

Я всегда знал, что он есть, всегда помнил, что он летит между деревьев в городском парке и неразрывно связан с моей дачной жизнью.

На постаменте были слова вождя о том, что штурмовик “Ильюшин-2” нужен Красной армии “как хлеб, как воздух”.

Вокруг раскинулся город Истра, что был назван совсем недавно – в тридцатом году прошлого века, полтора века он был городом Воскресенском, и золотое солнце гордо зажглось в его гербе.

Зимой сорок первого Восемнадцатая армия взяла не город Истру, а печальные развалины, где в снегу дымились щебень и арматура, и скорбен был вид этого места.

После войны Истра-Воскресенск стала совсем иной, и построили в ней заводы, а также оборонные институты. Был даже особый план архитектора Щусева по переустройству города как образцового.

Я листал этот альбом Щусева, будто герой Алексея Толстого, который на необитаемом острове разглядывает проекты так и не построенных дворцов.

И действительно, там было всё – и венецианские площади с кампанилами, и русские терема базы отдыха… Причудливый воображаемый мир сталинского великолепия.

Ничего этого нет и не будет.

Но сейчас на другом берегу реки, над городом торчат марсианские башни с изоляторами, похожие на корабли космических засланцев. Какие-то установки Тесла высятся рядом. Там в высоковольтном институте испытывали самолёты на молниеустойчивость, а глупо-бесстрашные путешественники пытались пролезть через забор на испытательное поле.

Много что интересного есть в городе Истре.

Но только ступи на истринскую землю, сразу видно, что сквозь город Истру из древних времён прорастает Новый Иерусалим. Это место, где земля и река навечно сшиты с русской историей.

Всмотришься, и сразу встанет среди деревьев Ново-Иерусалимский монастырь.

Этот вид особенно хорош ранней весной или же поздней осенью, когда в окрестных рощах пусто и сыро. Царит мокрый запах недавнего пожарища, вокруг умершая осень. Багрец исчез, и осталось в лесах только тусклое золото.

Через реку перекинут узкий мост, на месте старого, что много лет блистал с начищенной табличкой “Жителям города Истра от воинов-сапёров”. Потом рухнул и лежал наискосок течения. Впрочем, табличка исчезла ещё раньше, не помню, вернули ли её, отстроив мост наново.

И вот она, ограда монастыря, с непарадной, тыльной стороны.

А было тут три деревни и село Воскресенское, купленные в 1656 году Никоном. Патриарх решил строить отражение Великого города. Вот и возник Новый Иерусалим, а вокруг него всё то, что положено на Святой земле. Напротив монастыря высится гора Фавор, облепленная дачными домиками.

Был я как-то в этом Фаворе: на дачной улице там сидели блохастая собака и два алкоголика, соображавшие о нравственном законе на троих.

Река Истра стала Иорданом.

Рядом с нынешним мостом до сих пор можно обнаружить сад Урии.

Холмы, на которых стоит этот причудливый город, звались Сион и Елеон, рядом – Капернаум, а Гефсиманский сад, то есть пространство западнее монастыря, населили деревянные постройки архитектурно-этнографического музея. Стоят у тропинки часовня и крестьянская изба. Замерла, не движет крыльями ветряная мельница. На этой мельнице раньше жили четыре кота, средь которых чёрный был самый наглый.